Он хмыкает, откидывается, будто ожидал именно такого эффекта.

— Ну вот. Наконец-то начинаешь воспринимать реальность. Теперь позволь мне хотя бы попытаться вылечить тебя.

Воспринимать реальность? Я не знаю, где эта реальность начинается и где заканчивается. Единственное, что ощущаю — это как отчаянно мой разум цепляется за любую крупицу логики. Но здесь, в этой комнате, где незнакомец говорит загадками, а его руки светятся, как лампы — логика не работает.

Я упала в картину.

Мысль крутится, как сорванный с петли дверной колокол, — гремит, но смысла всё ещё не придаёт. Если это розыгрыш, то слишком уж дорогие декорации. Если я умерла, то загробный мир пахнет хвоей и сиренью, а его ангелы щеголяют разноцветными глазами и шутят про злодеев-по-совместительству.

Что ж, любопытно узнать, чем кончится этот фарс. Я опускаю руку с осколком, но пальцы пока не разжимаю.

— Хорошо. Попробуй, но только осторожно.

— Обещаю, — улыбается Янгус и медленным, как кошка, движением подступает ближе.

Зелёное свечение переливается по его ладони: не ярко, а именно — живо. Как светлячки под кожей. Он касается моих висков. Кожа у него тёплая, почти обычная — если не считать мелких, искристых импульсов, будто иголки счастья пробегают по нервам. Я вскидываюсь, ожидая боли, но вместо неё — приятное покалывание. Тесная, тупая боль в голове расползается. Лоб становится лёгким, а вместе с лёгкостью приходит ошеломляющее открытие: я чувствую, значит, я жива.

— Имя скажешь? — мягко напоминает Янгус.

— Анна… Волевская, — выдыхаю. Имя звучит неожиданно земно в этом сиренево‑травяном воздухе.

Янгус кивает, будто ставит галочку в воображаемом журнале. Его рука всё ещё на моём лбу. Тёплая. Светится мягко — словно не свет, а дыхание леса. Не жжёт, не давит — обволакивает.

Я позволила. Конечно позволила. Потому что, любопытство — моя личная болезнь. Хроническая. Генетическая. С детства — этот зуд в пальцах и в голове: посмотри, прикоснись, раскопай, проверь. Даже когда знаешь, что лучше не надо. Особенно когда знаешь.

Пока он сосредоточен, я поворачиваю голову — медленно, потому что любое резкое движение всё ещё отзывается звоном в висках. Наконец оглядываюсь осознанно.

Кушетки вдоль стен — ровные, строгие, застеленные серыми покрывалами, которые кажутся слишком чистыми, почти холодными на вид. Деревянные полки, тёмные, с вытертыми краями, уставлены рядами стеклянных банок и пузатых колб, в которых плавают непонятные жидкости — от янтарного до густо-зелёного цвета. Стены — камень. Серый, но не тусклый, а живой, с прожилками серебристого, словно внутри замёрзло мерцание. Гладкий на вид, но если бы я дотронулась — наверняка почувствовала бы шершавость, как у старого, закалённого ветрами гранита.

Мебель — в той же гамме: деревянные шкафы, обтянутые тёмно-синей тканью, кое-где потерявшей бархатистость от времени. На стенах — никаких картин, никаких украшений. Только один большой щит с выгравированным символом: восьмиконечная звезда с тонкими лучами, расходящимися наружу. Внутри неё ромб, а в нём в самом центре — крошечная звезда, тонкая и сияющая, будто пульс света, спрятанный под слоями границ и молчания.

Я вдыхаю медленно, пытаясь зацепиться за реальность.

Слишком продуманно для декораций, — фиксирую почти холодно. Убеждаю себя. Это не спектакль. Значит, либо сон, либо… нечто третье. Третье меня пугает.

И вдруг приходит мысль — тихая, как укол: — а где Виктор? Он ведь… он же последовал за мной или нет?

— Слушай… — начинаю и тут же обрываюсь, — Ты не видел мужчину? Высокий, светлые волосы, глаза голубые…. Он… он должен был… — голос садится.

Янгус качает головой, рыжие вихры шевелятся:

— Увы, в лазарет авриал Аластор доставил только тебя. Викторов разных мастей сегодня не завозили.

Он усмехается, прищуривается:

— Этот твой Виктор тоже пустой, как и ты?

Пауза. Слово — как пощёчина. Не от боли, а от неожиданности. Врезается прямо в грудь, как будто он только что сказал: ты никто.

— Пустой? Что это ещё за ярлыки?

— Термин. Силестины — носители Искры, пустые — без неё. Не оскорбление, а биологический факт. Хотя согласен, звучит… так себе.

Я моргаю. Искра. Силестины. Пустые. В голове вспыхивает немой смех — у любого психиатра хватит материала на кафедру.

— Хорошо, предположим, я пустая, — произношу сквозь зубы. — Тогда где я? И что это за место?

Он делает широкий полукруг ладонью — в этом жесте всё: лёгкая насмешка, гордость, театральность:

— Добро пожаловать в Коллегию Стражей, Анна Волевская. Здесь мы общаемся, тренируемся и, раз уж совсем честно, время от времени спасаем мир. Стандартный героический набор.

Он наклоняется чуть ближе, лукаво продолжает:

— А вот почему авриал Аластор принёс тебя — отдельная загадка. Возможно, в нём проснулась страсть к подбору нестандартных кадров, а может, ему просто нравится проверять собственное терпение. Хотя, учитывая твоё умение обращаться с осколками стекла, он явно углядел в тебе что‑то особенное.

Особенное? Да он издевается.

Я смотрю на него в упор и замечаю, что этот тип явно получает удовольствие от всей этой сцены. Глаза блестят, губы дёргаются в усмешке, и я чувствую, как по коже лезет раздражение: всё это слишком странно, слишком быстро, и у всех вокруг свои правила, в которых мне не предложили даже инструкцию для чайников.

— Знаешь, что, — произношу, срываясь с кровати. Ноги уже держат, хоть и ватные. — Хватит. Я должна выйти из этого безумия. Если это театральная постановка Островского, я сорву занавес.

Коллегия. Стражи. Авриалы. Искры. Бред. Сумасшествие.

Мне надо выбраться. Сейчас. Немедленно.

Глаза цепляются за окно — затянутое плотными шторами из тёмно-синей ткани, будто ночное небо сползло со стены и застыло. Материя плотная, грубая, похожая на бархат или замшу — ткань, которая не пропускает ни света, ни взглядов.

Я не думаю. Не взвешиваю. Просто рвусь вперёд. Кажется, если я не открою это окно, я сойду с ума. Или уже сошла.

Пальцы впиваются в ткань и дёргаю — резко. Свет врывается в комнату, ослепляет, бьёт в глаза. Я жмурюсь, заслоняюсь рукой, делаю шаг назад.

А потом… смотрю. И мир — рушится. Потому что то, что я вижу — не укладывается ни в одну мою карту реальности.

Город раскинулся подо мной, словно какой-то идеальный чертёж, начертанный рукой одержимого архитектора — или сновидца. Всё слишком упорядоченно, слишком красиво, слишком чуждо. Белокаменные здания с остроконечными крышами, золотым и серебряным узором по фасадам, высокие окна, разбивающие солнечный свет на длинные косые полосы, будто кто-то нарисовал их вручную, не доверяя ни одному случаю. Где-то среди этих лабиринтов отражаются башни — их слишком много, их силуэты выплывают из утренней дымки, словно город, ещё не проснувшись, опасается проявить всё, на что способен.

Улицы — мощёные, как в старинных фильмах. Всё сияет — медь, серебро. Я моргаю, но отблеск не исчезает. Он настоящий. И это пугает. По улицам едут повозки. Без лошадей. Они плывут, оставляя за собой струи света, будто ртутные дорожки, которые тают сразу же.

Я поднимаю взгляд — и чуть не сползаю по стене.

В небе — дирижабли. Огромные. Тихие. Словно киты парят в воздухе, ни звука. Их поверхности — гладкие, украшенные тонкими линиями, как филигрань.

Всё вокруг пропитано ощущением хрупкой, выверенной гармонии — и в этой гармонии я чужая, тёмная точка, наблюдающая за миром через толщу стекла, как за аквариумом с золотыми рыбами. Я не могу оторваться от этого вида. Он вгрызается в сознание, заполняет меня с головы до пят. Как будто кто-то разорвал ткань мира, подсунул мне другой — более яркий, более… вычурный.

Я стою. Не дышу. Только сердце колотится, как будто пытается пробить мне рёбра изнутри.

— Чёрт… Что это за место? Где я?!

Янгус… стоит. Как будто мы не на разных берегах. Как будто у него сегодня хороший день. Он складывает руки на груди. Голову чуть наклоняет. И усмехается. Он смеётся. Он серьёзно СМЕЁТСЯ.