Дневник передо мной. Открыт на той самой странице, где прерывается запись — резкая, недописанная, будто и сам Мастер не успел закончить. Я провожу пальцами по строчкам, словно от прикосновения они заговорят. Они не говорят. Но я уже слышу: шёпот Искры, зов без слов. Он внутри меня. Он рядом. Он в воздухе, в пульсе города, в гуле застывших молний за окном.

Я не могу позволить себе сидеть и ждать.

Если я не найду способ остановить это — всё закончится. Инсоленс сгорит изнутри, разорвётся на куски. И я вместе с ним. Потому что теперь я не просто здесь. Я часть этого мира.

Я погибну, если не успею. И домой не вернусь — никогда.

Аластор

Стою в тени одной из аллей Коллегии, сливаясь с сумерками, и наблюдаю за Анной. Ветер усиливается, листва вокруг приходит в беспокойное движение, и сухие листья кружатся в вихревом танце. Но я не обращаю внимания на эту погодную суматоху. Мой взгляд направлен туда, к беседке, где она сидит над проклятым дневником.

Анна склоняется над страницами с таким видом, будто забывает о всём на свете, даже о себе самой. Несколько прядей волос выбиваются из причёски, спутываясь от ветра. Она не поднимает головы, и, судя по её сосредоточенному выражению лица, наверняка не замечает ни запаха надвигающейся грозы, ни нарастающего шума ветра.

Я уже привык наблюдать за ней. Не помню, когда это вошло в привычку — возможно, с тех пор, как начал чувствовать ответственность за неё… или что-то иное. Я вижу, как она часами сидит в этой беседке, увязнув в переводах, забывая поесть, забывая поспать. И каждая мелочь в её облике — сутулая осанка, полузакрытые глаза, дрожащие пальцы при переворачивании страниц — напоминает мне, что она измотана.

Так хочется сейчас подойти к ней и просто выдернуть этот дневник из рук, чтобы она остановилась. Сказать: «Хватит. Перестань мучить себя. Тебе надо есть, спать, не доводить себя до изнеможения». Но я не делаю этого. Знаю, что не должен. И эта мысль прокладывается в уме острым лезвием: чем больше я привыкаю к ней, тем более уязвимым становлюсь.

Анна резко сдвигается — дёргается плечо, пальцы замирают на полуслове. Она перечитывает одну и ту же строчку, будто надеется выудить из неё больше, чем в ней есть. Я знаю этот взгляд. Сам в него проваливался — когда искал ответ, который не мог быть найден, и всё равно продолжал рыться, как безумец, потому что альтернатива — пустота.

Она не сдаётся. Это… восхищает и беспокоит.

Шум шагов за спиной выдёргивает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу Маркуса. Он подходит быстро, с коротким, но почтительным кивком.

— Новости? — мой голос остаётся ровным, но внутри уже поднимается настороженность.

— Мы всё ещё ищем её, но пока безрезультатно. Мойра пропала. Кажется, она умело заметает следы, уводя поисковые группы по ложным направлениям. И я… — капитан делает паузу, подбирает формулировку: - …Я получил подтверждение, что она действительно адепт Братства Пепла.

Он не успевает договорить, а я уже чувствую, как Искра внутри содрогается от вспышки гнева на эту предательницу.

— Найди её, Маркус. Приведи Мойру. Живой.

Капитан кивает и, словно понимая, что я готов к решительным мерам, спешит добавить ещё одну новость:

— В ЗИС ещё семь заболевших согласны на ритуал погашения Искры. Они уже подписали бумаги и ждут твоих распоряжений.

Я застываю. Прикрываю глаза.

Семь.

Семь жизней — не умерших, но уже и не живых. Семь искр, которые я должен погасить собственными руками. Каждый раз, как в первый. Каждый — как Тион. Чувствую, как внутри будто что-то гнётся, хрустит — не ломается, но идёт трещиной. Я не подаю виду. Никогда.

Когда я снова открываю глаза, мой взгляд тут же возвращается в сторону беседки. Анна. Она, видимо, слышала краем уха наш разговор, потому что подняла голову, встретилась со мной глазами. Я словно вижу в её взгляде немой вопрос: «Сколько ещё ты выдержишь, Аластор? Сколько ещё ты сможешь сделать это и остаться собой?»

На мгновение мне кажется, будто она видит всё — не только мои поступки, но и те трещины, что идут по мне изнутри. Видит усталость, вину, ту самую грань, которую я никогда не позволяю перейти никому, кроме себя. Я задерживаю взгляд, не отвожу, хотя внутри всё скручено в узел.

Маркус негромко кашляет, предупреждая, что присутствует здесь. Я выдыхаю, с трудом отрываю взгляд от Анны и поворачиваюсь к нему. Снова впускаю в лицо привычную холодную непроницаемость.

— Что мне передать в ЗИС? — уточняет он осторожно.

— Пусть ждут, — бросаю, более резко, чем хотел. — Я приду позже.

Маркус снова кивает — чётко, без возражений, и уходит, растворяясь в тени сада. Я остаюсь на месте. Опускаю руку, позволяя пальцам пройтись по внутреннему краю плаща — знакомый жест, успокаивающий, механический. Ритуал перед бурей. Перед смертью. Перед выбором.

Но мой взгляд возвращается к Анне.

Если бы…

Если бы можно было хотя бы на один день, нет — на один вечер, перестать быть авриалом. Не думать о долге, о приказах, об Искре, которая прожигает насквозь. Стать просто человеком со своими желаниями. Мужчиной, который хочет быть рядом — не для защиты, не из долга, а просто потому, что это становится необходимостью.

Я бы подошёл к ней. Просто подошёл и сел рядом, позволил себе быть уязвимым, позволил себе говорить не приказами, а теми словами, что годами копятся внутри. Спросил бы не о переводах, не о чуме, не о ритуалах, а о ней — просто о ней. О том, как она держится, о чём думает по ночам, когда гаснет свет. Просто был бы рядом, ничего не требуя — только чтобы она знала: я здесь, не как командующий, а как мужчина, как тот, кто смотрит на неё — не сквозь, не поверх, а прямо, почти нагло, и видит не чужую, не инструмент, не переменную в уравнении, а живую, упрямую, отчаянно хрупкую женщину, которая сама давно забыла, как можно опереться на кого-то. Я бы позволил тишине заполнить промежуток между нашими плечами. Почувствовал бы, как уходит привычное напряжение из спины, как становится легче дышать, когда не надо быть выше, сильнее, недоступнее. Я бы не спрашивал — не давил, не пытался спасать, а просто слушал бы каждое её короткое, обрывистое слово.

Может, она бы бросила на меня этот свой упрямый, тяжёлый взгляд — с тенью насмешки, с долей недоверия. Спросила бы, что со мной сегодня, почему я вдруг так… человечески прост. Я бы, наверное, рассмеялся — тихо, с каким-то удивлением, не веря, что этот голос принадлежит мне, что мне вообще разрешено смеяться. Сказал бы: «Просто устал быть авриалом. Дай мне вечер без формы и долгов, без того, чтобы решать, кто живёт, а кто…» — и замолчал бы, не договорив. Потому что даже с ней не всегда хватает смелости заканчивать такие фразы.

Но это — если бы.

Я всё равно стою в тени, позволяя себе только наблюдать. Позволяя желанию жить во мне, но не быть произнесённым вслух. Позволяя себе роскошь, хотя бы на мгновение мечтать о невозможном.

Гроза всё ближе. Первый раскат грома откликается во мне будто предупреждение, что время для раздумий заканчивается. Делаю шаг из тени, останавливаюсь, почти физически ощущаю, как мое присутствие меняет воздух, сгущает пространство вокруг неё.

Она поднимает голову, словно чувствует мой взгляд, и в этот момент я вижу в её глазах то самое сочетание: усталость, решимость и что-то ещё, что не отпускает меня уже долгое время.

Я готов сказать ей что-то резкое, обрывающее, поставить точку - «Анна, хватит. Тебе нужен отдых», — но вместо этого, к собственному удивлению, произношу совсем другое:

— Ты снова забыла про ужин.

Мой голос звучит спокойно, почти привычно, но внутри — ни покоя, ни равновесия. Она улыбается слабо, и этот усталый, упрямый изгиб губ вдруг кажется мне куда дороже любого найденного ответа.

А я всё ещё здесь, всё ещё сдержанный, всё ещё авриал. И пока за моей спиной семь теней, а впереди вечер, который я должен провести с чужой болью, а не с ней.И я всё равно выбираю смотреть на неё — хотя бы издалека, хотя бы так.