Один из лайров, самый чёрный, с уродливо вытянутой мордой, как будто вылепленной из углей и костей, замечает меня. Его глаза, два пульсирующих голубых уголька, выхватывают моё движение, моё дыхание, сам факт моего существования. Он замирает на секунду, будто оценивает — легко ли будет. А потом бросается.

Я замираю и даже не кричу. Он прыгает. И я вижу только размытое движение — рывок, вытянутые когти, оскаленная пасть и… в ту же секунду всё обрывается. Вспышка серебра разрывает темноту. Тело лайра разлетается в прыжке, окровавленные куски падают на землю. Что-то горячее хлещет мне в глаза, губы, шею, пахнет металлом.

Я медленно поднимаю дрожащую руку к лицу. Пальцы натыкаются на мокрое. Липкое. Кровь. Смотрю на ладонь, на алые разводы, и внутри всё сжимается до крошечной, ледяной точки, где нет ни звука, ни воздуха, только глухое, выкрученное нутро.

Пытаюсь вдохнуть. Медленно поднимаю глаза, сердце колотится так, что больно дышать. Кто? Что это было?

И вдруг вижу его.

Авриал Аластор стоит на краю сада, спокойный. Словно вышел не на бой, а на утреннюю инспекцию. Его тёмная форма сливается с тенями, волосы спутаны ветром и боем, лицо в тени — и всё равно видно, как оно неподвижно.

Он почти не движется. Но каждый его жест — смерть. Искра вспыхивает и разрывает лайров на куски. Один за другим. Кровь летит в воздух, тела ломаются, кости хрустят, и звук этот пугает больше всего, потому что он механический. Равнодушный.

Один из зверей бросается сбоку. Глупец. Аластор не оборачивается: одно короткое, будто ленивое движение руки, и ещё одного лайра разрывает изнутри. Следующий зверь успевает лишь рвано хрипнуть, прежде чем кровь выстреливает фонтаном. Третий даже не успевает зарычать. Аластор поднимает руку, и серебристое пламя бьёт сквозь шкуру, как сотня тончайших лезвий, выворотами света, прорастающего изнутри. Лайр захлёбывается в собственном визге — коротком, глухом, почти человеческом.

Еще один лайр, крупный, весь в шрамах и с выжженной полосой по боку, прыгает прямо на него — и я, на какой-то безумный миг, думаю, что зверь доберётся. Что разорвёт, пусть хоть на миллиметр. Но Аластор не отходит. Он просто сжимает кулак. Тело зверя разрубает в прыжке ровно пополам, как будто в воздухе прошла тонкая, неотвратимая линия. Кровь летит дугой — на землю, на листья, даже на плечо самого Аластора, но он даже не моргает. Он стоит, как памятник — не герою, карающему. Молчаливому приговору в человеческом обличье.

Чувствую, как дыхание сбивается. Оно становится неровным, рваным. Это не бой. Это казнь. Методичная. Хладнокровная.

Последний лайр заваливается набок, ещё дёргается, прежде чем затихнуть. Аластор опускает руку, и серебряное свечение постепенно гаснет, будто оно само осознаёт, что всё закончено. Над садом повисает тишина. Неестественная. Слишком плотная. Даже ветер замирает.

И Авриал стоит среди останков абсолютно спокойно — не шевелится, не опускает плеч, не делает ни одного лишнего жеста. Его взгляд… нет, даже не взгляд, а ощущение — он не смотрит, а слушает этим странным внутренним чувством. Искрой, не глазами. Как хищник, который ещё проверяет: не затаилась ли в тени последняя дышащая тварь, не осталось ли угрозы. Он медленно переводит взгляд по краю поляны, по тени деревьев. И лес отвечает ему молчанием — ни единого движения, ни одного звука. Всё мертво. Или сбежало.

Господи. Он убил их. Всех. За считанные секунды.

Я пытаюсь их пересчитать — привычка, рефлекс, какой-то глупый жест контроля над хаосом. Но быстро понимаю: невозможно. Их много. Слишком много для одной схватки, для одного человека — для одного существа, каким бы сильным оно ни было. И многие из этих тел… даже не тела, а отдельные части, вывернутые, исковерканные, раскиданные по поляне, будто сам воздух здесь сжал их и выжал из мира. Кровь стекает по траве, смешиваясь с землёй. Некоторые морды до неузнаваемости вывернуты, когти всё ещё сжаты, будто даже после смерти они цепляются за жизнь.

— Анна! — резкий голос, будто вспышка, отбрасывает меня обратно в реальность. Я вздрагиваю, вскидываю голову. Элиот уже рядом, его лицо близко, напряжено, в глазах тревога и что-то, что хочется назвать заботой. Он осторожно касается моего плеча, старается не напугать — но и не дать мне уйти в себя слишком глубоко.

— Ты в порядке?

В порядке? Чёрт подери, нет. Не в порядке!

Я стою в чужом мире, только что смотрела, как живое существо разлетелось в нескольких шагах от меня, и, боги, я видела, как человек — человек ли? — рвёт реальность, чтобы убить. Делает это спокойно. Без дрожи в руках, без вспышки на лице.

Но я только киваю. Молча, еле заметно, как всегда, когда не знаю, что страшнее: сказать правду или позволить ей остаться внутри.

Элиот смотрит долго, чуть прищурившись, будто выслушивает не только слова, но и тишину между ними. Кивает коротко — будто понял больше, чем я могла бы объяснить вслух:

— Я провожу тебя. Пойдём.

Он протягивает руку, и я хватаюсь за неё автоматически, как за единственную точку опоры в мире, где всё пошло наперекосяк. Ладонь — тёплая, крепкая, спокойная. Всё остальное дрожит, только этот контакт — нет.

Мы медленно уходим из сада, от поля, залитого чужой кровью, от запаха пепла и медной густоты, что теперь кажется липкой даже в воздухе. Медленно — шаг за шагом, как после взрыва, когда каждый мускул снова учится работать, а сердце ищет ритм.

Но у самых ворот сада я не выдерживаю — оглядываюсь. И вижу.

Аластор всё ещё стоит среди мёртвых тел. Его фигура — слабо пульсирующий контур Искры, неяркое серебро в густеющей тени. Плащ колышется на ветру, лицо теряется в полумраке — и кажется, что там, внутри этого силуэта, не человек, а что-то иное. Не просто тот, кто умеет убивать. Тот, кто никогда не сомневается.

И я понимаю: я в мире, где есть те, кто способен убивать одной лишь мыслью. Без колебания. И один из них — тот, кому я должна доверять.

Или хотя бы делать вид, что доверяю.

Каждое утро я просыпаюсь с болезненной, почти детской надеждой: вдруг всё это не по-настоящему. Вдруг я просто сплю. И стоит только немного потерпеть — чуть-чуть, буквально до следующего вдоха, и я проснусь. В своей квартире. На знакомой подушке, в тепле одеяла, которое пахнет ромашкой и стиральным порошком с глупым названием.

Я не открываю глаза сразу — держусь за эту иллюзию, как за краешек спасательного круга. Пытаюсь услышать шум машин за окном, скрип старой батареи, топот соседского ребёнка. Придумываю себе всё это — звук за звуком, ощущение за ощущением. Почти удаётся. И вот уже Марсик, мой наглый, вечно голодный мейн-кун, бесцеремонно тыкается в ладонь с немым требованием: просыпайся. Кормить пора. Гладить тоже пора.

Я даже улыбаюсь. Глупо, по-настоящему. Но стоит мне открыть глаза — и всё. Мир рушится быстро и без лишних извинений. Надо мной — высокий потолок, чуть светящийся панелями, запах странных трав, шаги стражей, отдалённый лязг металла, стрёкот Искры.

И каждый раз я лежу так ещё минуту. Вслушиваюсь. Впитываю. Убеждаю себя: да, это всё по-настоящему. Да, ты всё ещё здесь. В Коллегии. В Инсоленсе. В мире, где Искра — это всё, и где один человек может разорвать зверя, даже не касаясь его.

Иногда в эти минуты я шепчу себе под нос:

— Однажды ты всё равно проснёшься в своей кровати. Обязательно.

Но с каждым днём эта фраза звучит всё тише. И всё чаще в голове появлялся другой голос — упрямый, цепкий:

— А если нет? Если никогда?

Пальцы дрожат, пока я натягиваю чужое платье. Липкая от пота, хотя во сне не жарко. Просто снова снился Виктор. Голос, запах кофе и сигарет, тень улыбки. И его фраза: «Ты ведь знаешь, зачем смотришь в темноту, да?»

Не знаю, Вить. Уже не знаю.

Становлюсь у окна, отдёргиваю штору. За стеклом — сад. Та самая поляна, где ещё недавно на земле лежали изломанные, кровавые тела лайров, где пахло гарью, медью, страхом. Теперь — чисто. Трава ровная, капли росы, кусты не помяты, как будто никакой резни не было вовсе. Как будто сад никогда не видел смерти, только утренний свет. Но я помню. Глаза всё ещё видят, как земля там дышала кровью, как чёрные тени извивались в траве. И невозможно убедить себя, что это был просто сон, если раз увидел — уже не отвяжешься.