— Ну что, Волевская, — тихо говорю в отражение. Голос звучит хрипло. — Добро пожаловать в новый сезон собственного сериала. Героиня: ты. Против всех.

Отражение не отвечает. Оно просто смотрит. И, возможно, в нём мелькает тот самый взгляд, с которым Виктор смотрел на меня, склоняясь над досье в полутёмной комнате: «Смотри в суть. Не в реакцию. Не в обёртку. В суть.»

Сейчас — суть в том, что я здесь. Живая. В чужом мире, с поддельной историей. Но со своей головой. И с книгой, которую, чёрт возьми, я переведу.

Медленно открываю первую страницу. И тут же — не по своей воле — проваливаюсь в память.

Перед глазами — отец. Высокий, с тёплым, чуть усталым взглядом и мягкой улыбкой, которую он приберегал только для меня. С тех пор, как ушла мама, он стал всем. Моя стена. Моя опора. Мой дом.

Он учил меня итальянскому. Мы устраивали настоящие дуэли за обедом — он говорил одно, я отвечала на другом, и каждый раз, когда я ошибалась, он хмыкал и терпеливо поправлял. Иногда нарочно. Чтобы я злилась. Чтобы снова пробовала. Чтобы не сдавалась.

Он мечтал о Флоренции. «Мы уедем туда, Анна. Будем пить кофе на террасе, смотреть на город с холма, где дышал сам Микеланджело. Будем гулять, пока ноги не откажутся идти, пока солнце не спрячется за старые крыши.» Он показывал мне альбомы, читал книги, пытался научить меня рисовать. Получалось ужасно. Мы смеялись.

Эта мечта была нашей. И смыслом. И утешением.

А потом — зима. Падающий снег, хруст асфальта под шинами, запах мандаринов в пакете на заднем сиденье.

Перекрёсток. Свет фар. Вспышка. И пустота.

Он успел только закрыть меня собой. После этого всё стало другим. Дом — слишком тихим. Воздух — слишком тяжёлым. Флоренция осталась в книгах. Итальянский — в его голосе, который я теперь слышу только в голове.

Открываю глаза.

Вытираю щеку тыльной стороной ладони. Не уверена, как именно сюда прокралась эта слеза. Просто соскользнула, без разрешения. Книга в руках кажется тяжелее, чем минуту назад — как будто она вдруг стала чем-то большим, чем просто переплетённые страницы. Напоминанием. Связью.

Ты бы хотел, чтобы я это прочитала…

И сердце на мгновение замирает. Пусть я пока не знаю, кто друг, кто враг, где выход и есть ли он вообще. Пусть даже весь этот мир будет против.

Опускаю взгляд. Делаю вдох. Медленно начинаю распаковывать себя. Сначала в мыслях. Потом в действиях. Снимаю туфли, медленно, одну за другой. Сажусь на край кровати, ступни касаются ковра, книга тяжёлая, лежит у меня на коленях.

Вдох. Выдох.

Хорошо. Переводим. Ищем путь назад. Остаёмся живыми. По крайней мере до завтра.

Меня будит стук. Глухой, настойчивый.

Медленно открываю глаза, щурясь от мягкого света, просачивающегося сквозь занавеси. Подушка пахнет лавандой и чем-то дорогим — ненастоящим. Секунду я забываю, где нахожусь. Сердце делает неловкий скачок. Хочу закрыть глаза, задержаться в остатках сна, как будто во сне был кто-то знакомый… голос, тёплый, мужской. Может, Виктор?

Но реальность тут как тут. Тело ноет — затёкшее от чужой кровати и чужой ночи. Голова гудит, как после плохого вина. Я натягиваю одеяло выше, почти до подбородка, будто могу спрятаться от этого мира обратно в сон. Стук усиливается.

— Да иду я… — Голос хриплый, как будто им долго не пользовалась.

Дверь вдруг распахивается без приглашения — в комнату врывается солнечный взрыв в человеческом обличье. Девушка. Я вздрагиваю, сажусь резче, чем следовало бы — простыня сползает, оголяя плечо. Плевать. Холодно от неожиданности, не от стыда.

Она яркая, будто вырезанная из другого мира. Чёрные, до плеч, идеально прямые волосы блестят, как лакированные. Глаза тёмные, живые, словно всё время смеются. А платье — жёлтое, с оборками и высокой талией — как солнце, пробившееся сквозь мрачную рутину моего утреннего отчаяния.

— Доброе утро! — звонко говорит она, будто мы давно знакомы и у нас тут чаепитие. — Меня зовут Мойра. Думаю, мы теперь будем знакомы!

Сижу на кровати, уставившись на неё, как на очередной глюк. Только вчера меня забросило в мир с дирижаблями и сияющими руками, а сегодня ко мне вторгается ходячее солнце и говорит «доброе утро». Какая-то часть меня хочет засмеяться. Другая — выбросить её в коридор и запереться изнутри.

— Ты кто? — выдыхаю. Голос хриплый, будто чужой. Инстинктивно поджимаю ноги, придвигаясь ближе к спинке кровати, как будто это даст хоть какую-то защиту.

Мойра не моргает. Подходит ближе. От неё пахнет полевыми цветами — не сладко, не приторно, а как от ветра, который пронёсся над холмами.

— Я та, кто поможет тебе освоиться в Коллегии, — отвечает она с улыбкой, но в её взгляде скользит нечто большее, чем приветливость. Взгляд цепкий, изучающий. Она делает паузу, будто ждёт моей реакции, а потом продолжает, чуть снизив голос:

— Но сначала тебе нужно переодеться. Авриал Аластор поручил мне принести тебе одежду.

Я моргаю. Переодеться. Конечно. Потому что платье, в котором я была вчера, теперь не просто наряд. Это мятая, порванная шелковая тень прошлого. Вид из зеркала вчера снова встаёт перед глазами: грязь на подоле, затёртая ткань. Призрак той Анны, которая пришла на выставку — уверенной, в красном, с блокнотом и задачей — исчез.

Она протягивает мне пакет. Шуршание бумаги выводит меня из мыслей.

— Вот, — говорит она. — Примерь это.

Я достаю тёмное синее платье. Оно мерцает в световых бликах, как поверхность озера ночью. Вода и звёзды — всё в одной ткани. Провожу пальцами по шву, удивляясь мягкости — это не синтетика. Видно, что ткань дорогая. Слишком красивая, чтобы быть случайной.

На секунду мне хочется оттолкнуть платье обратно. Сказать, что мне ничего не нужно. Что я в чужом мире, и мне плевать, как я тут выгляжу. Но я опускаю плечи. Сдержанно, почти устало.

— Ладно. Спасибо, — произношу я, как будто проглатываю часть упрямства вместе со словами.

Мойра галантно отворачивается. Я вздыхаю и медленно переодеваюсь. Тонкая ткань скользит по телу легко, почти бесшумно. И да, она действительно как вода — холодная сначала, но потом обволакивает.

Подхожу к зеркалу и замираю, потому что платье оказалось мне велико. Болтается на плечах и талия съехала.

— Оно мне большое, — говорю, не оборачиваясь. — Может, я лучше останусь в своём?

В отражении Мойра поворачивается ко мне. Оценивает. Губы трогает кривая улыбка.

— Никаких «остаться в своём», — заявляет она с таким тоном, которым люди обычно выгоняют тебя из собственной зоны комфорта. — Это легко исправить.

Успеваю только вздохнуть, прежде чем оборачиваюсь и тут же замираю: в её ладонях вспыхивает яркая, желтая Искра, и платье начинает буквально оживать. Ткань плавно втягивается, швы сходятся к талии, плечи поднимаются. Я чувствую — да, почти физически, как ткань сжимается, подстраиваясь под каждый изгиб, как будто примеряет меня на себя, а не наоборот.

Мойра одобрительно кивает, с тем самым выражением лица, которым горничные в старых романах хвалят леди перед балом.

— Вот, идеально. Теперь ты выглядишь как настоящая жительница Этериса.

Снова бросаю взгляд в зеркало. Платье цвета ночного шёлка, с вышивкой вдоль корсета и струящимися, почти прозрачными рукавами, теперь сидит идеально. Красивое до неловкости. Как будто сшито по мне. Но это не главное. Главное — та, что смотрит на меня из зеркала. Незнакомка. У неё прямые плечи, спокойные глаза, губы сдержанно сжаты. Выглядит собранной и даже уверенной. Как будто готова выдержать этот мир, каким бы он ни оказался.

Жаль только, что внутри всё ещё горит тревога. Провожу рукой по складке на бедре — жест, почти машинальный, но он успокаивает. Ощутить ткань. Почувствовать себя. Сделать паузу.

— Ну что, — Мойра хлопает в ладоши. — Пошли, новичок, проведу для тебя экскурсию по Коллегии. Сегодня тебя ждёт день открытий. И, возможно, новых проблем.