Анна

Беседка Коллегии укрыта вязким полумраком, как будто даже свет вечерних звёзд боится пробиться сквозь мутные облака. Пальцы скользят по пожелтевшей бумаге дневника, стараясь расшифровать не только буквы, но и чувства человека, который их писал. На пальцах — следы чернил, а в голове — мешанина из воспоминаний о Тионе, чьё имя теперь ноет где-то под рёбрами, и тревожной одержимости, с которой я ищу выход.

В голове назойливо всплывает песня, та самая баллада. Я напеваю её про себя — тихо, беззвучно, будто эти слова нельзя произносить громко, чтобы не разбудить чужую боль, не впустить лишний холод в сад.

Не жди, не стой, он не станет ждать

Если скажет «надо», придётся всё отдать.

Всё, что ты хранил, растворится без следа,

В чёрной тишине он останется всегда.

Каждая строчка отзывается в костях, в груди, в горечи на языке. Задерживаю дыхание, как будто этим можно прижать к себе память о Тионе, о тех, кто остался без Искры, кто теперь живёт на границе, в этом вязком, ледяном полумраке, где пение и тишина почти одно и то же.

Дневник лежит передо мной, строки не двигаются, не греют, но всё равно я не могу не искать. Всё остальное лишь музыка фона, пока я не найду способ сделать так, чтобы в этой песне появился хоть один новый куплет, где выбор не будет равен потере.

Листаю дальше, почти лихорадочно, выискивая не слова даже, а ответ, какой бы он ни был. Мастер… Пытался дойти до разрыва — туда, где Искра уже не слушалась, где сама ткань мира становилась разрушительной. Перевожу фразу за фразой, медленно, словно через замёрзшее стекло, но смысл проступает с пугающей ясностью: никто из силестин не мог пробраться глубже в Артаал. Искра начинала бунтовать — не слушалась, искажалась, как будто пространство внутри шахт само отторгало их. Многие доходили только до первых стен, а дальше выбегали наружу, ошарашенные, полумёртвые, будто их выдавила сама земля. Пламя упрямства гасло перед чужой болью.

Провожу ладонью по шершавой странице так, будто могу коснуться не только бумаги, но и того напряжения, что когда-то пронизывало Мастера, его решимость идти туда, где искра становится болью, а не светом. Внутри всё сжимается в тугой клубок: я знаю, каково это — идти сквозь неразрешимое, надеясь, что решение найдётся где-то за следующим поворотом, на следующей странице. И всё равно продолжаю. Только пальцы едва заметно дрожат, выдавая больше, чем я бы хотела.

Слова в дневнике цепляются друг за друга, строятся в тяжёлую, упрямую цепь: «Только пустые… только те, в ком Искра не живёт, способны приблизиться к разрыву.» Перечитываю фразу, чувствую, как она стучит внутри по ребрам. Значит, не героизм, не сила, не воля, а отсутствие — вот что теперь нужно, чтобы пробраться сквозь границу. Мастер пишет об этом с нервным, судорожным восторгом, в котором я слышу не только надежду, но и страх. Прошёл только один — пустой. Тот, чью Искру уже забрал авриал. Тот, кто остался… совсем один, без внутреннего света, без того, что делало его частью всего этого мира. Мне бы рассмеяться, да в горле только сухость, ни одной искорки на языке. Парадокс: чем меньше в тебе света, тем ближе ты к сердцу тьмы.

Пустой установил барьер, который продержался семнадцать минут. Семнадцать… Я даже не могу представить себе это время — для живого мира это вспышка, для разрыва — только усмешка. Его пытались запечатать на века, чтобы забыть, чтобы Искра больше не болела, чтобы шахты снова стали местом жизни, а не ожидания конца.

Семнадцать минут — этого мало. Позорно мало, когда требуется вечность.

Закрываю глаза, в груди всё сжимается: вот он, их путь, выложенный чужими потерями, вот она, цена этого «выбора» — остаться пустым, стать дверью, за которой никто не подслушивает твой крик. И пока не найдётся другой способ, я снова в начале, снова в этой беседке, с дневником, песней и тревогой, которая теперь никогда не растворится.

Сижу, глядя в пустоту между страницами. Пытаюсь поймать момент: что я чувствую? Надежду? Нет. Это что-то другое — смесь упрямства и страха, из которых, наверное, только и куют решение. Я знаю, что могу подойти к разрыву. Я — пустая. Это мой козырь и мой приговор. Если понадобится идти — я дойду. Я даже готова к этому. Но, если барьер продержался всего семнадцать минут, смысла в этом мало. Нужен настоящий щит. Не временная заплатка — а то, что сможет не просто сдерживать, а гасить этот разрыв.

Как его сделать? Мастер пока не пишет. В голове ноют варианты, разрастаются, ветвятся. Что, если использовать другой тип андамарина? Что, если усилить проводники? А если попробовать стабилизировать структуру барьера не силой, а… отсутствием силы? Парадоксально, но, возможно, именно пустая — тот, кто может удержать барьер своей пустотой, а не Искрой.

Но чем сильнее думаю, тем яснее понимаю — у меня слишком мало данных. Всё, что я могу сейчас — копаться в догадках, строить хрупкие мосты из чужих ошибок и собственных страхов. Я нужна для этого, и только я могу пройти — но не могу создать щит из воздуха. Мне нужен чертёж, формула, идея.

Слышу шаги — лёгкие, но в них есть та медлительная тяжесть, которую я уже узнала за эти месяцы: когда Элиот идёт ко мне, весь мир словно заранее извиняется за то, что придётся нарушить моё уединение.

— Ты снова здесь.

Оборачиваюсь, медленно, с запоздалой неловкостью, будто только что меня застали за чем-то очень личным — а ведь так и есть. В его руках — чашка шевара и ещё коробочка из светлого дерева с ужином из рефектория: запах хлеба, тушёных овощей, что-то чуть пряное и немного сладкое.

— Ты сегодня ещё не выходила из этой беседки?

Пожимаю плечами, стараюсь улыбнуться, но выходит что-то неловкое, перекошенное. Глаза устают, в горле саднит.

— Нет, — признаю. — Здесь… легче думать.

Элиот садится рядом, осторожно, будто опасается потревожить слишком хрупкое равновесие. Скрип скамьи под ним еле заметный, но такой реальный, что на мгновение возвращает меня в тело, туда, где ещё можно чувствовать не только тревогу, но и что-то простое: тепло, запах еды, присутствие живого человека.

Он ставит кружку с шеваром и коробочку на стол, двигает их ближе к моим рукам, словно невидимой чертой очерчивает маленькую зону безопасности — здесь можно быть не переводчицей, не пустой, не инструментом, а просто Анной, у которой к вечеру заканчиваются силы.

Запах ужина пробирается сквозь мой панцирь, напоминает о том, что жизнь продолжается даже когда кажется, что ты застрял где-то между пустотой и чужой болью. Смотрю на коробочку и ощущаю, как слабо урчит в животе, тело предательски напоминает о себе, о своих потребностях, как будто хочет вернуть меня обратно, в обыденность.

— Спасибо. Я совсем про время забыла.

Беру кусочек маральника (того самого пирожка) аккуратно, как будто он может обидеться, если тронуть его неосторожно. Губы вдруг становятся слишком чувствительными — соль на коже, крошки, липкая тяжесть одиночества. Ем медленно, жую долго, тело удивляется, что всё ещё живое, а внутри меня продолжается какой-то другой, второй разговор, куда я сама себя не пускаю.

— Тебя сегодня никто не видел, — говорит Элиот, чуть тише. — Я подумал, может, ты устала. Или… просто хочешь тишины.

Пытаюсь улыбнуться, но внутри от этой улыбки дрожит что-то несмешное, ломкое, как запотевшее стекло.

— Хочу, — признаю. — Но иногда она звенит в ушах, будто предупреждение. Всё время думаю — что я упустила? Куда ещё смотреть?

Он качает головой. Его ладони сильные, живые, а глаза такие ясные, что в них хочется разглядеть ответ, хотя знаю, что у него его нет. Он только чуть хмурится, а потом, не меняя интонации, будто невзначай:

— Мойра всё ещё не вернулась.

Я вздрагиваю, выдыхаю через сжатые зубы, ловлю себя на том, что опять крепко держу страницу дневника, будто могу выдавить из неё хоть намёк на будущее. Сердце глухо отзывается в груди. Это слишком близко, слишком остро.