Он снова прислоняется к столу, пальцы сцеплены, будто удерживает нечто большее, чем просто слова.

— Они рождаются с Искрой, способной на страшные вещи. Они не просто стражи. Они — решение, когда все остальные решения не работают. Их Искра — не инструмент. Это приговор. Для врагов. Для себя. Для тех, кто окажется на пути. И если авриал решит, что ты представляешь угрозу Инсоленсу… он примет решение. Без колебаний. Без сожаления. Потому что так устроены не только их силы, но и их сознание. Их готовят к этому с детства.

У меня вдруг холодеют ладони. Плечи будто становятся тяжелее, как в тот вечер в саду, когда я впервые увидела, как Аластор держит Искру — легко, но за этой лёгкостью было что-то пугающее, почти нечеловеческое.

— То есть… — голос выходит чуть тише, чем я планировала. — Если я когда-нибудь стану препятствием его долгу перед Инсоленсом… он…?

Я не договариваю. Слова застревают между вдохом и мыслью.

Янгус кивает. Медленно. Не глядя в глаза.

— Он примет это решение. Как принял в Аргрейне. Как примет снова, если придётся. И в этом нет жестокости. Есть только долг. Но, чёрт… именно в этом и страшно.

Мои мысли сплетаются в клубок: Виктор бы сказал — предсказуемо. Виктор бы добавил — так поступают те, кто несёт ответственность за жизни многих. Я бы кивнула. На уровне логики всё очевидно. На уровне логики — да. Но тело, сердце, кожа… они всё равно сопротивляются.

Он спасает. И он разрушает. Он держит черту, которую никто другой не осмелится перейти.

— Ты его боишься?

— Боюсь? Нет. Уважаю. Иногда ненавижу. Иногда… благодарен. Но больше всего я боюсь того, кем он станет, если однажды не останется никого, кто напомнит ему, что он не только долг. Что он ещё человек.

Голос Янгуса звучит мягко, почти шёпотом, но в этих словах — тяжесть лет и потерь, не теоретическая истина, а личный страх. Страх того, кто слишком близко видел, что бывает, когда у силы больше не остаётся свидетелей.

Стою молча. Пальцы всё ещё пахнут травами и дымом, но раствор в колбе уже стабилен — можно было бы расслабиться. Можно было бы.

Но мысль гудит в голове: Если поверит, что мой отказ разрушит план… устранит риск.

Так просто. Так ровно. Янгус сказал это без злобы, без трагедии. Как формулу. Как правду, к которой сам давно привык. Я смотрю, как он убирает склянки, как Нибл снова садится рядом, будто ничего не произошло. Маленький теневой кролик, решивший, что смысл бытия — в репе и философии. В нём — жизнь. В Янгусе — жизнь.

А у авриала… Долг.

Мой выбор. Моя свобода. Всё это — до той секунды, пока он видит во мне часть решения. Пока я «вписываюсь».

А если перестану?

Янгус дал ответ, не тот, который я хотела услышать. Тот, который боялась услышать. И от этого стало только яснее: Мне нужно знать. Насколько далеко он готов зайти, в его собственных поступках. Потому что надеяться — это красиво, но опасно: если верить вслепую, слишком легко однажды проснуться на той стороне, где уже не останется выбора.

Трогаю край стола. Холодный металл. Прочный, как и его принципы. Как и он сам. Я должна узнать. Но как? Как проверить грань человека, который сам выбрал не иметь граней?

Вдох — вкус золы, мяты и чего-то ещё, тревожного, почти металлического, как острое ожидание. В голове уже звучит мой внутренний голос — ироничный, привычный, спасительный:

Ты ведь не остановишься, Анна. Конечно, не остановишься.

Я собираюсь проверить. Посмотреть, насколько далеко он зайдёт. И насколько далеко могу дойти я, прежде чем кто-то из нас не выдержит.

Если я — часть его долга, он теперь становится частью моего расследования. Я буду искать, где заканчивается контроль и начинается человек. Даже если придётся ради этого самой переступить ту черту, которую всегда считала непереходимой.

Иду за Элиотом по улицам Этериса, и чем дальше, тем больше чувствую, как этот город вползает под кожу — не резко, не грубо, а так, будто просто берёт тебя за плечо и говорит: «Теперь ты здесь».

Воздух тёплый, с привкусом меди и каких-то неуловимых пряностей. Ветер дует снизу вверх — сквозь каналы между домами. Повозки катятся мимо, будто по воде — внутри андамарины, светящиеся изнутри голубоватым светом. Никакого шума моторов. Только мягкое покачивание, свечение — и ощущение, что ты идёшь не по городу, а внутри огромного механизма, созданного кем-то с чересчур богатым воображением.

Элиот идёт чуть впереди, но не спешит. В его походке — та лёгкость, которая не от быстрой ходьбы, а от уверенности в каждом шаге. Он, похоже, знает этот город, как свои ладони: не глядя обходит углы, огибает колонны, чуть смещается вбок, чтобы пропустить пару стражей, которые вежливо кивают, узнавая его.

Он здесь свой. Он часть этого сложного, блестящего, пугающего механизма.

А я? Я всё ещё держусь немного сзади. Как будто боюсь, что Этерис меня укусит.

— Этерис — это сердце Инсоленса, — говорит он, не оборачиваясь. Голос ровный, почти шепчет, чтобы не нарушить ритм улицы. — Центр всего. Политики, Коллегии, энергии, потоков. Он держит остальные города, как свет — свою тень.

Моргаю. Смотрю вверх — на мостовые второго уровня, подвесные переходы, на светящиеся в небе конструкции, будто подвешенные к облакам.

— Почему именно он? — спрашиваю.

Элиот поворачивает голову, но не замедляется.

— Потому что город построен рядом с источником Искры, рядом с тем местом в котором по преданию упала звезда.

Ловлю это слово — звезда — и внутренне вздрагиваю: детская, почти забытая дрожь восхищения перед космосом, перед чем-то неохватным.

— Хочешь легенду?

— Если она не слишком длинная, — отшучиваюсь, хотя, по правде, жду каждой его фразы.

Мы сворачиваем на верхнюю террасу: тут мостовая поднимается дугой, открывает обзор на город — светлый каменный каскад, тонкие шпили, витражи сверкают. Внизу, на рынке, пахнет свежим хлебом и жареными орешками.

Элиот опирается ладонью на парапет. Ветер треплет его светлые волосы; он кажется почти прозрачным в этом сиянии.

— Давным-давно на небосводе была особенная звезда, — начинает он, и голос его становится чуть глубже, будто он прикасается к чему-то личному. — Гораздо ярче остальных. Её звали Искра. Говорят, она любила наблюдать за мирами, смотрела, как они зарождаются и угасают.

Я слушаю и ощущаю, что пальцы сами собой сжимают край платья — хочется удержать историю, как тёплую кружку, не расплескать.

— Однажды Искра увидела, как один из миров рушится, — продолжает Элиот. — Огромный вулкан разорвал почву, города погибали в огне и камне, люди были в отчаянии. И тогда звезда решила помочь.

Он делает паузу; я замечаю, как широкими мазками в воображении ложится картина: чёрное небо, пылающий разлом, и ослепительный свет, падающий в бездну.

— Она сорвалась с неба и упала вот туда, — Элиот мягко указывает вдаль, на серую губу кратера Артаала, между заводями тумана и стройными шахтными башнями. — На месте падения теперь рудники. Искра начала раздавать свой свет каждому жителю этого мира. Делилась, пока от неё не остался лишь крохотный камень.

Я почти вижу ладонь, протягивающую крупицы огня людям, слышу потрескивание света, чувствую жар на коже.

— Это легенда о том, как появились силестины? — спрашиваю, изумление прорывается сильнее, чем ирония.

— Да. В каждом из нас — часть той Искры. Мы буквально носители её остатка. Поэтому можем направлять энергию. Поэтому город живёт. Потому что Искра — здесь: в камне под шахтами, в нас, в самом воздухе. Этот город… он живой. Если прислушаешься, услышишь его дыхание.

Я делаю вид, что просто смотрю вверх, но на самом деле — пробую уловить это «дыхание». Не звуки, не шум. А что-то глубже. Ритм. Как будто город дышит не лёгкими, а энергией. И это ощущается — в коже, в шее, в корнях волос. Искра здесь везде. Она пронизывает улицы, воздух, даже людей. А я — как гость, который пришёл без приглашения.