— Направь дополнительные силы, — киваю коротко, взгляд не отрывая от карты. — Я выдвинусь чуть позже.

Маркус задерживается у стола, сжимает пальцами край бумаги:

— И еще. Один из стражей сказал, что видел, как лайр дёргался от собственных вспышек. Искра била наружу, как неконтролируемый поток. Ближайшие деревни тоже сообщили о срывах Искры у этих зверей. Похоже на…

— Чуму, — заканчиваю я за него.

— Возможно. Пока симптомы не полные, но всё развивается слишком… синхронно.

Я провожу ладонью по краю карты, будто могу на ощупь определить, где следующая трещина разрастётся в разлом. Запах смолы и крови кажется реальнее воздуха — как предупреждение, как клятва. Всё слишком знакомо: вот она, граница, где любое промедление может обернуться чужой смертью.

— Усильте периметр, — бросаю коротко, голос звучит резче, чем хотелось бы. — Поставьте усиленные барьеры. Дозор — каждые четыре часа. Поднять боевой резерв и вывести жителей из всех близких к лесу деревень.

Маркус кивает, уже поворачивается к двери, но останавливается — чувствую, как его взгляд снова ищет мой, а потом тихо задерживается на окне. Я и сам не замечаю, как в очередной раз оказываюсь там, в стекле, где чуть дрожит в тени женская фигура у беседки.

— Всё в порядке, — бросаю чуть жёстче, чем нужно, даже не оглядываясь.

— Тебя что-то беспокоит.

— В порядке я, — выдыхаю. Голос глухой, обрывает разговор, не пуская ни его, ни себя дальше.

Просто слишком много узких мест в одной ночи: лайры, Зал Искрового Сдерживания, — и человек, которого я не могу ни отпустить, ни запереть без остатка совести.

Произношу это внутри себя, не позволяя словам выйти наружу. Маркус всё равно понимает. Он смотрит так, будто видит больше, чем я даю, — слишком много лет бок о бок, слишком много раз я доверял ему то, что не доверял даже самому себе. Но теперь мне нужно не сочувствие. Не разговор. Сейчас, в этом странном стыке тревоги и ответственности, я могу позволить себе только действие.

— Я соберу людей за пятнадцать минут. Мы будем ждать твоего сигнала, — бросает Маркус.

Я киваю в ответ, задерживаю взгляд на его плечах, на привычной уверенности движений — и впервые за весь этот вечер позволяю себе на секунду поверить, что этого — хватит. По крайней мере, на ночь.

— Иди, Маркус. Я догоню.

Он уходит быстро, не оборачиваясь, а я, оставшись один, позволяю себе ещё раз посмотреть в окно — туда, где между мной и решением всегда кто-то чужой, всегда Анна.

Силестины гибнут, мир трещит по швам. И где-то там, в другой части сада, сидит девушка, которая держится за этот дневник, будто он её единственный шанс на свободу. Я же… я держусь за неё, потому что у меня нет выбора.

Мой взгляд натыкается на тусклый свет: Анна опустила голову на руки, видно, что устала, плотно прижавшись к столу. Кажется, она заснула прямо над переводом. Усталость и хрупкость в этой позе сдавливают мне грудь. Может быть, я действительно сделал её одинокой здесь — своими приказами, жёсткостью, этой нескончаемой историей долга и страха, которую она теперь должна разделить со мной.

Невольно бросаю взгляд на кресло, где лежит плед. Мелочь… но могу ли я позволить себе такую «мелочь»? Это ведь не допустимо для меня — заботиться о ком-то, особенно вот так. Но она… она слишком уязвима, и в то же время слишком упряма, чтобы сдаться.

На короткий миг я ощущаю сомнение — стоит ли переходить незримую границу, которую сам себе ставил много лет? Затем вспоминаю, как её плечи дрожали, когда мы возвращались из ЗИС, как она упрямо сжимала губы, но не давала себе разрыдаться.

Я делаю резкий вдох, будто сопротивляясь самой идее, и всё же решаюсь: беру плед, стремительно зажимаю его под рукой, не давая себе времени на раздумья. Мой шаг звучит уверенно, хотя внутри всё ещё ворочаются сомнения: оставлю ей этот плед, просто чтобы не замёрзла. Ничего больше.

Закрыв за собой дверь кабинета, иду в сад. Не знаю, что скажу, если вдруг она проснётся и увидит меня. Но почему-то понимаю: именно этот жест — не приказ, не долг, не необходимость, а простая человеческая забота — сейчас важнее всех решений, всех барьеров, всех ночных карт и объявлений тревоги. Я иду медленно, чувствуя, как уходит усталость от бесконечных команд, как броня становится чуть легче, потому что внутри появляется что-то новое — то, что нельзя объяснить никому, даже себе.

Анна

Просыпаюсь внезапно, словно меня толкнули во сне, и сердце бьётся так яростно, что отзывается в ушах. Пальцы судорожно стискивают край деревянной скамьи в беседке, и я пытаюсь понять, что меня разбудило. Вокруг почти тишина — только ветер шелестит листвой, но внутри что-то ворочается, подсказывая: «Вставай — опасность рядом».

Первое, что замечаю — под ногами легчайшая дрожь, будто кто-то проводит по земле незримой вибрацией. Вначале кажется, что это просто моё воображение, отголосок тревожного сна, но волны становятся всё сильнее, плотнее, и вместе с этим нарастает понимание: земля сотрясается. Не рывками, как при землетрясении, а тяжёлыми подземными ударами, уходящими куда-то в глубину, будто кто-то изнутри медленно переворачивает пласт земли.

Машинально осматриваюсь — и только теперь замечаю на плечах плед. Мягкая, чуть колючая ткань, тёплая настолько, что от удивления внутри что-то вздрагивает: кто?.. На секунду сердце выбивается из ритма, сжимается, расправляется — то ли от подземного грохота, то ли от самой мысли, что кто-то укрыл меня, пока я спала. Пока я, чёрт возьми, спала — в этой холодной беседке за южным крылом, посреди ночи, без оружия, без плана, почти без сознания от усталости. Открытая, уязвимая, с головой на скрюченной руке. Но кто-то всё равно был рядом.

Первая догадка — Элиот. Кто же ещё? Но это догадка, не уверенность, и от этого в груди становится одновременно теплее и беспокойнее.

Вибрация нарастает: теперь это уже не просто подземный шёпот, а низкий, резонирующий гул, от которого закладывает уши. Стены беседки еле слышно поскрипывают, скамья подо мной ходит ходуном. Из здания Коллегии один за другим выскакивают люди: кто-то кричит, кто-то тащит через плечо мешки, кто-то хватает за руки растерянных новобранцев, и вся площадь разом заполняется хаотическим, судорожным движением.

И вдруг — сквозь весь этот грохот, как сквозь плотную завесу, слышу:

— Анна!

Я оборачиваюсь — и вижу Элиота: он бежит ко мне через мокрую, потрескавшуюся гравийную дорожку, светлые волосы взъерошены, взгляд срезан тревогой.

— Ты в порядке? — выдыхает он, останавливаясь в полуметре и вскидывая ладони, будто готов поддержать меня, если я вот-вот рухну. — Я был в твоей комнате, а тебя там не было…

Смотрю ему в лицо. Молчу, и только в этот момент понимаю: значит, это не он укрыл меня пледом.

Кто же тогда?

Но времени крутить этот вопрос в голове нет. Вибрация резко переходит в толчок — будто небо решило перевернуть весь сад, ударить по нему снизу. Где-то справа с треском лопается фонарь.

— Что происходит? — спрашиваю, но в голосе уже слышится догадка: по выражению лица Элиота ясно — ничего хорошего.

— Землетрясение, — отвечает коротко. — У нас мало данных, но колебания какие-то странные, не обычные.

От его слов становится только тревожнее, и я автоматически ищу глазами знакомое лицо — спасительный якорь в этом трясущемся мире:

— Мойра! Ты видел Мойру?

— Нет. Я искал её… — Элиот запинается, не договорив.

— Никто не видел Мойру. — говорит, появившаяся рядом Лиан. Она ловит мой взгляд и отбрасывает рыжие волосы за плечо. — Она снова исчезла. Как всегда, в самый неподходящий момент. Но поверь, она способна о себе позаботиться лучше, чем ты думаешь.

Я морщусь, готова спорить, но не успеваю — земля вдруг вздрагивает сильнее, и меня бросает в сторону. Элиот в последний момент хватает меня за руку, удерживает, не давая рухнуть на булыжники. Его ладонь крепко охватывает мой локоть, и только это не даёт мне упасть.