Проклятый манипулятор. Его игра — не в Искру, не во власть, не в контракты. Он подводил меня к этой грани медленно, терпеливо, с тем изощрённым азартом, который так любят те, кто ни во что не верит — кроме собственной победы над чужой слабостью. Кайрус всё время готовил этот финал, каждый раз позволяя мне выбрать «правильное», давая иллюзию контроля. Всё, чтобы привести меня вот сюда: в комнату, где мои решения будут звучать уже не приказом, а исповедью.

И я вижу, как он наслаждается этим напряжением. Как будто сбывается его личное пророчество: любой, кто бросит вызов системе, рано или поздно окажется перед зеркалом, в котором правда — это не оправдание, а приговор.

В груди пульсирует невыносимое напряжение, но я держусь, не позволяю ни одному слову прорваться наружу. Потому что, если сейчас скажу хоть что-то, всё рухнет.

И вдруг Кайрус смотрит пристально, как будто ловит слабость в моей тени:

— Ты что, боишься, Аластор? Боишься, что она не выберет тебя, когда узнает правду? Боишься, что всё, что ты сделал, окажется для неё не спасением, а предательством?

Я делаю шаг вперёд, едва сдерживая себя, чтобы не схватить его за горло, но вдруг останавливаюсь. Внутри что-то резко сжимается.

Завеса Искры.

Чувствую её отчётливо, она дрожит тревогой, словно молния, бегущая по моей коже. Серебристые нити, связывающие меня с Анной, натягиваются до предела. Она напугана. Она в опасности.

Резко бросаюсь к двери — сердце уже срывается с ритма, Искра в груди поднимается, как буря. Но не успеваю сделать и трёх шагов — Кайрус перехватывает меня, молниеносно, без усилия. Его ладонь ложится мне на плечо.

— Не суетись. Мои люди ведут Анну сюда.

Я разворачиваюсь к нему с такой яростью, что Искра вспыхивает между нами. Его пальцы едва светятся фиолетовым — сигнал готовности.

— Ты не имел права, — говорю сквозь зубы. — Ты…

— Я всегда имею право, Аластор. Или ты забыл, кто из нас держит контракт?

Он отходит на шаг, будто давая пространство, и складывает руки за спиной. Лицо его — как всегда безупречное, чистое от эмоций, но я чувствую, как тень его Искры скользит по полу, как дым.

— У тебя мало времени, авриал. Ты можешь выиграть, только если она всё ещё видит в тебе свет. А я… я уже вижу только угли.

Чувствую, как Завеса сжимается в груди, будто сердце туго перевязали серебром. Она рядом. Поднимается по лестнице. Дышит резко.

Я не могу выйти ей навстречу. Не теперь. Я должен встретить её здесь — в этом кабинете, в этом холодном, тёмном пространстве, где каждая стена пропитана моим выбором.

Проверка. Вот она. Не бой. Не договор. Правда. Самая разрушительная из всех Искр.

Анна

Я не понимаю, что происходит.

Меня просто выдёргивают из коридора — резко, без слов, как будто я не человек, а пакет с вещами, который срочно надо куда-то доставить. Один хватает за локоть, второй — прижимает плечом, и всё так быстро, что я не успеваю даже разозлиться. Только дыхание сбивается, и в груди начинает подниматься та самая дрожь, как перед провалом — как тогда, в галерее, за секунду до того, как всё исчезло.

Дверь в кабинет Аластора распахивается с резким грохотом. Меня толкают внутрь так, что я почти падаю, едва удерживаясь на ногах. Сердце бешено стучит, воздух застревает в горле, а взгляд беспомощно мечется в поисках хоть какой-то опоры.

И первое, что я вижу — лицо Аластора. Напряжённое, искажённое гневом и какой-то страшной внутренней болью.

— Отпустите её, немедленно! — рычит он, — Не смейте к ней прикасаться!

Стражи мгновенно отпускают меня, и я пошатываюсь, прижимая руку к груди. Боль в запястьях всё ещё пульсирует, но теперь я едва её замечаю, потому что что-то другое, более страшное, уже затмевает всё остальное.

Воздух становится вязким, почти удушливым, когда я замечаю второго мужчину, стоящего у окна. Он поворачивается ко мне медленно, и я чувствую, как вся моя кровь разом застывает, превращаясь в ледяную глыбу.

Это лицо… Нет. Этого не может быть…

— Григорий?.. Григорий Островский?

Мужчина улыбается мне так знакомо и так жутко, что меня начинает трясти.

— Ах, Анна, я рад, что ты всё ещё помнишь меня, — произносит он спокойно, даже ласково, но в этой мягкости таится нечто страшное. — Но здесь я — Кайрус Севель. И уверяю, это имя ты будешь помнить до конца своих дней.

Меня словно пронзает насквозь холодом. Сердце ускоряется, кровь пульсирует в ушах с болезненной резкостью, а ужасная, невыносимая догадка начинает душить меня изнутри. Кайрус делает шаг навстречу, и я невольно отшатываюсь.

— Что с тобой, Анна? — спрашивает он насмешливо. — Ты так дрожишь, будто увидела призрака.

Аластор резко шагает вперёд, заслоняя меня собой.

— Если ты прикоснёшься к ней, я…

— Что ты сделаешь, Аластор? Лишишь меня Искры?

Мои глаза лихорадочно мечутся между ними. Но мысли уже складываются в одну страшную картину. Я вдруг понимаю, что всё это время была глупой, слепой, доверчивой. Сердце болезненно сжимается, а в горле стоит комок, мешая говорить, дышать, думать.

— Ты… — выдыхаю я, глядя на Аластора, — ты всё это время…

— Ах, я вижу, ты начинаешь понимать, — вставляет Кайрус, наслаждаясь моментом.

— Аластор, — голос срывается, руки начинают дрожать, и я чувствую, как почва уходит из-под ног. — Ты всё это время лгал мне?

Мой голос звучит тихо, почти спокойно, но внутри меня уже бушует буря, которая вот-вот прорвётся наружу. Молчание Аластора лишь подтверждает то, во что я так отчаянно не хочу верить.

— Ты знал с самого начала… Ты привёл меня сюда специально, чтобы я переводила для тебя этот проклятый дневник?! — кричу, и мой голос постепенно переходит в истерику. Меня трясёт так сильно, что я едва стою на ногах. — Ты меня использовал!

Кайрус, наслаждаясь моим отчаянием, смеётся холодно и насмешливо:

— Конечно, Анна, он знал всё с самого начала. Конечно же, солгал. Разве это удивительно? Ведь всё это было частью его плана.

Аластор не двигается. Не подходит. Не опровергает. И этим говорит больше, чем если бы стал оправдываться.

Он просто… стоит.

Весь в этой своей проклятой броне, в этой тишине, за которой — вина, тяжёлая, серая, как пепел.

Я отступаю на шаг, потом ещё один. Пол дрожит под ногами — или это я сама? Я больше не уверена.

— Давай же, авриал, расскажи ей всю правду! — голос Кайруса становится резким, колючим, язвительным. — А, нет, ты молчишь? Конечно, молчишь. Ведь если ты скажешь правду, Анна возненавидит тебя. И поскольку наш благородный авриал не решается сказать тебе, я, пожалуй, избавлю его от этого бремени. Почему бы и нет?

Аластор резко встряхивается, делает шаг в мою сторону. В его глазах боль и отчаяние, каких я ещё не видела.

— Анна, то, что ты сейчас услышишь… — говорит он хрипло, умоляюще, — прошу тебя, помни: ты обещала доверять мне. Ты дала слово. Что бы ни случилось… прошу…

Мой взгляд метается по его лицу. Я вспоминаю его просьбу, его слова в тот день ритуала. Тогда его голос звучал как обещание, почти молитва. Но теперь всё внутри меня кричит, надрывается, рвётся в клочья. Как мне верить ему сейчас? Как доверять, когда я вижу перед собой человека, который предал меня самым страшным образом?

— Ах, Анна, — насмешливо тянет Кайрус, внимательно наблюдая за мной, — я вижу твои сомнения. Ты ведь уже чувствуешь, что не сможешь ему простить? Но, думаю, пора тебе услышать всю правду до конца.

Он снова подходит ближе, и я чувствую, как меня охватывает ужас, парализующий, тяжёлый, не дающий пошевелиться.

— Аластор заключил со мной сделку. Ему нужен был человек, который мог перевести дневник Мастера. И я нашёл тебя. Ту самую Анну, детектива, которая так упорно искала Ольгу. Ах да, та Ольга, которую ты искала, действительно пропала, а её муж пришёл к вам в агентство по моей наводке. А когда ты появилась на моей выставке, всё было готово. Именно я убедил тебя зайти в ту комнату, воспользовавшись моей Искрой. Ты ведь помнишь, как я прикоснулся к тебе на прощание, сжал твою руку?