Его слова врезаются в меня, пронзая насквозь. Я вспоминаю тот миг на выставке, тот странный холод, слабость, головокружение… Тогда я списала это на усталость…

— Знаешь, Анна. Я дал тебя Аластору временно. Полгода. Ни днём больше. Такой был договор. Он знал это.

Мир вокруг будто становится уже, воздух — гуще, тяжелее. Я глотаю его с трудом.

— Я не мог оставить тебя у него навсегда. Это… против моих принципов.

Он усмехается. Слово «принципы» звучит из его уст как злая шутка.

— И вот, Анна, время вышло. Теперь ты отправишься в шахты Артаала. Силестины не могут работать там, их Искра конфликтует с разрывом, а вот пустые… пустые идеально подходят. Ты далеко не первая, кого я забрал с Земли. Вас здесь много, и все вы теперь трудитесь на благо Инсоленса. Ты станешь частью великого дела, Анна, разве не чудесно?

Холод. Не просто страх — леденящее, подступающее знание того, что он не шутит.

Шахты. Те самые.

Я видела отчёты. Читала дневник Мастера.

Я знаю, что там происходит.

Делаю шаг назад.

— Нет, — выдыхаю я. — Ты не можешь…

Он смотрит спокойно.

— Могу. У меня всё задокументировано и заверено твоим авриалом. Он бросает взгляд на Аластора.

— Или ты хочешь сказать, что передумал, командир?

Мир рушится. Я смотрю на Аластора, пытаясь поймать его взгляд, понять хоть что-то. Но он стоит молча, отведя глаза, и в этом молчании для меня заключено самое страшное признание.

Всё было ложью. С самого начала. Я — всего лишь инструмент. Пешка. И тот, кому я доверилась больше всего, всё это время знал и молчал.

— Удивительно, — произносит Кайрус, глядя сначала на Аластора, потом на меня, — но у меня сегодня… хорошее настроение. Представляешь, Анна? Редкость.

Он медленно подходит к двери, каждый шаг — отмеренный, уверенный, как будто этот кабинет всегда принадлежал ему. Руку кладёт на дверную ручку легко, но я чувствую, как воздух будто дергается, едва он дотрагивается до металла.

— Я великодушен. Поэтому оставлю вас наедине. — Его взгляд скользит по лицу Аластора. — Попрощайтесь. По-настоящему. У вас, кажется, есть… что сказать друг другу.

Дверь захлопывается за ним — и тишина падает в комнату, как гильотина. Вязкая, серая, полная того, чего я больше не могу выносить. Моё дыхание сбито, я чувствую, как горит кожа на запястьях, как ноют пальцы, сжатые в кулаки. Но всё это — фон. Главное — передо мной.

Аластор.

Он не сдвинулся с места. Не сделал ни шага навстречу. Только смотрит — не глазами авриала, не глазами командира. Смотрит так, будто сам себе не прощает того, что я сейчас вижу.

И я… не знаю, что делать.

Говорить?

Кричать?

Уйти?

Остаться, чтобы сжечь всё дотла?

Я смотрю на него. Впервые — не как на того, кто спас, не как на того, кому можно доверять. А как на человека, который сам стал катастрофой. Моей.

— Ты ведь всё это время знал, — голос мой снова срывается, слёзы уже текут по щекам. — Ты видел, как я искала в этом дневнике хоть малейшую зацепку, чтобы вернуться домой, и молчал. Ты всё знал и молчал, вынуждая меня верить в невозможное, чтобы я продолжала переводить! Ты даже не представляешь, каково это — быть оторванной от своего мира, от всего, что ты любишь, и цепляться за призрачную надежду на возвращение!

Слёзы застилают глаза, мешают говорить, я задыхаюсь, словно меня медленно, мучительно топят в собственной боли.

— А теперь, — я перевожу дыхание, — теперь из-за какого-то манипулятора я должна отправиться в шахты и стать его пленницей?

Аластор делает шаг ко мне, пытаясь приблизиться, но я резко поднимаю руку, останавливая его.

— Не подходи. И не смей говорить, что ты поможешь мне, что защитишь. Ты уже обещал, помнишь? Ты только вчера мне сказал, что поможешь вернуться домой!

— Анна… я знаю, что не заслуживаю твоего доверия. Я знаю, что предал тебя. Но прошу… — он делает паузу, голос дрожит, — в последний раз доверься мне.

Качаю головой, чувствуя себя потерянной, раздавленной, опустошённой.

— Довериться? — выдыхаю с горьким сарказмом.

— Завеса Искры, — тихо продолжает он, — она внутри тебя. Моя Искра защищает. Пока ты сама не согласишься её снять, Кайрус не сможет забрать тебя. Ты можешь отказаться идти с ним. Он будет убеждать тебя снять Завесу, но ты можешь сказать «нет».

Я молча смотрю на него, и в душе начинает робко зарождаться сомнение, едва уловимая надежда, перемешанная с отчаянием и страхом.

— Если ты откажешься снять её, я обещаю. Я сделаю всё возможное, чтобы вернуть тебя домой. Ты будешь в безопасности. И я… я готов заплатить любую цену за то, чтобы исправить это.

Я стою, будто в петле, с затянутым дыханием, и не знаю — откуда взять силу, чтобы сделать шаг. Любой. Вперёд. Назад. В сторону. Всё — равносильно падению.

Его слова звучат тихо, будто из-под воды: «Ты можешь сказать нет».

Но я не могу сказать ничего.

Боль поднимается волной. Плотной, вязкой, срывающей дыхание. Я хочу кричать. Хочу швырнуть в него что-нибудь, врезать по лицу, выбить из него хоть каплю той боли, которую он поселил во мне. Я хочу сорвать с себя эту Завесу, вырвать его Искру, выжечь из крови, из сердца, из памяти. Хочу освободиться от всего, что связывает меня с ним.

Я хочу.

Но… я не делаю этого.

Потому что есть другая часть. Та, что ещё помнит — не взгляд, не голос, не прикосновения. Когда он смотрел на меня после ритуала, как будто прощался. Как будто отдавал последнюю часть себя — не силу, не статус, не защиту. Себя. Чтобы я осталась.

А вчера… я помню, как он вёл меня рядом с Каэлем, как смеялся — впервые не холодно, а по-настоящему. Как слушал мои глупости про падающие звёзды, и не смеялся над ними, а соглашался. Как будто верил вместе со мной, будто сам — мальчишка, который тоже когда-то загадал что-то невысказанное. Я помню его взгляд — не «я должен», не «я спасу», а «я с тобой». Без причины. Без условий. Без права.

И как дрожал голос, этот голос, от которого раньше у меня холодела спина. Он не командовал. Он просил.

«Я сделаю всё возможное, чтобы вернуть тебя домой.»

И в этих словах — не торг. Не договор. Клятва.

А я… я больше не знаю, верю ли я в клятвы.

Я отвожу взгляд. Долго смотрю на стену, будто там есть ответ. На швы в камне. На тени от свечи. На всё, что не имеет лица. И потом — медленно, будто изнутри меня пробивается не решение, а остаток человека, которым я была — произношу:

— Я не прощаю.

Он вздрагивает. Я вижу. Но не двигается.

— Я не знаю, смогу ли и я не уверена, что ты… что мы… — я сглатываю, — что это вообще возможно.

Пауза. Тишина. Только Искра внутри — живая.

— Но я… доверюсь тебе. В последний раз.

Он будто замирает. Не дышит. И в этой неподвижности — не облегчение, не победа. Что-то другое. Слишком человеческое, чтобы вместиться в ту броню, в которую он себя заковал. Я вижу, как внутри него что-то ломается. Не снаружи — ни один мускул не дрогнул. Но всё равно слышно. Почти физически — хруст веры, что ещё может быть прощён.

Дверь снова распахивается — с тем же спокойствием, с каким хищник возвращается к тёплому следу. Кайрус входит, как будто ничего не произошло, как будто в этой комнате не рушились миры. Его пальцы касаются косяка, взгляд — ленивый, почти равнодушный.

— Какая трогательная картина, — произносит он язвительно, взгляд становится жёстче. — Что ж, Анна, нам пора отправляться. Тебя уже ждёт твой дружок Виктор.

Имя звучит, как выстрел. Сердце пропускает удар, потом начинает стучать так быстро, что в глазах темнеет.

Виктор…

Он был здесь…

Всё это время.

Последовал за мной.

Я поворачиваюсь к Аластору. Медленно — потому что всё тело сковывает какой-то парализующий ужас. Всё внутри стягивается, словно кто-то вцепился в мою душу и тянет наизнанку.

Голос дрожит, срывается, когда я говорю:

— Нет…

Шаг.

— Господи, нет, скажи…