— Важно, — наконец повторяет она. — Я прошу, чтобы вы, Кайрус, представили подробный отчёт о состоянии шахт и экспорте андамаринов к следующему заседанию.

— Разумеется, — с лёгким кивком отвечает он. — Я ценю ваше внимание к деталям, магистр.

Лорелин делает пометку, пальцы дрожат почти незаметно. Взгляд её скользит по залу.

— Что с Коллегией?

— Ущерб минимален, — отвечает женщина с короткими седыми волосами. Её голос твёрд, манера речи — как у закалённого командира. Это Раяна, куратор внутренней безопасности. — Один из фонарей повреждён, несколько стен треснули, но основные системы защиты сработали. Авриал держал всё под контролем. Эвакуация прошла по протоколу. Паники не было.

— Конечно, — негромко, с подтекстом, вставляет советник Сейлмар, человек с обострённым чувством порядка и неприязнью к любым отклонениям от устава. Он поправляет стеклянную цепочку на груди и смотрит на Лорелин. — Только вот меня волнуют не протоколы. Мне небезразлично, что это уже второй случай, когда пустым позволено переступить порог Коллегии.

В зале возникает еле слышный ропот. Не возмущение — осторожное, цепкое внимание. Все знают, о ком он говорит.

— Мы все помним, — продолжает он, — как авриал Аластор Сильверан настоял на присутствии капитана Рейна, несмотря на его статус. Понимаем: исключение, проверенное временем. Но теперь… теперь там есть ещё одна девушка. Кажется, её зовут Анна Волевская.

Он умело делает акцент на имени — почти на выдохе, чтобы оно зазвучало как ошибка, как угроза, как нечто, требующее объяснений.

— Она зарегистрирована как пустая, прибывшая из Кадора. Находится в здании Коллегии уже почти два месяца.

Снова пауза. Уже не просто выжидающая — тяжёлая. Слова как будто обнажают то, что не должно было всплыть на поверхность.

— Она живёт на территории Коллегии, передвигается без охраны, участвует в… операциях.

Лорелин медленно переводит взгляд с Раяны на Сейлмара. Её лицо спокойно, но пальцы снова чуть дрожат — напряжение даёт о себе знать.

— Анна Волевская была назначена личным переводчиком при авриале Аласторе, — холодно говорит Раяна. — На основании решения, одобренного магистром. Сроком до окончания работы с дневником Мастера.

— Решение было принято вне Совета, — не уступает Сейлмар. — Мы не проверяли её.

— Не проверяли, потому что это не ваша юрисдикция, — отрезает Раяна, не повышая голоса, но в её тоне — сталь, за которой не видно ни эмоций, ни желания уступить. — Коллегия имеет автономное право назначения специалистов, если того требует авриал.

Сейлмар сдержанно улыбается.

— Ах, автономия. Та самая, которая раз за разом приводит к… неожиданным последствиям.

Он откидывается на спинку кресла. Жест плавный, выверенный, как у опытного игрока, делающего ход с намерением затянуть партию.

— Не думаю, что кто-то из нас хочет ставить под сомнение решения авриала, — продолжает он, иронически подчеркивая авриала, — но всё же мы вправе задать вопрос: кто она такая? Почему она здесь? И почему до сих пор не прошла ни одного подтверждённого теста на чувствительность к Искре?

Снова тишина. В ней — уже не просто настороженность, а набухающая необходимость ответа.

Лорелин опускает руку на стол, ладонью вниз, словно пытается удержать не только бумаги, но и весь хрупкий баланс зала. Голос её остаётся ровным, но тембр меняется — как будто за плечами уже нет колебаний, только холодная необходимость:

— Я доверяю авриалу и всё, что касается дневника Великого Мастера, относится к категории абсолютного приоритета. Анна Волевская владеет забытым языком. Она — ключ к тексту, с которым никто другой не справился. И пока этот ключ открывает нужные двери, он остаётся под нашей защитой.

Она поднимает глаза. Тишина в зале становится ещё плотнее, почти вязкой. Даже Кайрус, до этого безмятежный, чуть склоняет голову, будто прислушивается — к словам или к тому, что стоит за ними.

— Но если замок изменится, — продолжает Лорелин, — мы пересмотрим положение дел.

Пауза. Короткая, как отточенный удар.

— Заседание окончено.

Стул скрипит, когда она встаёт. Длинная тень от кресла вытягивается по чёрному камню, и в этот миг кажется, что не только лампы гаснут — уходит нечто большее. Надежда, например. Или иллюзия контроля.

Рефекторий почти пуст. Утро — ещё слишком раннее для разговоров, слишком позднее для сна. Воздух тёплый, насыщенный запахом поджаренного зерна, пекарского дрожжевого теста и чего-то хвойно-пряного. От шевара, конечно. Мойра — коварная, упрямая соблазнительница — таки добилась своего. Я тяну кружку к лицу, вдыхаю пар и чувствую, как внутри становится теплее не от температуры, а от самого факта: у меня теперь есть любимый напиток в другом мире. Что ж. Привязанность через ритуал. Прямо как у людей.

Левой рукой держу кружку. Правая медленно, почти машинально, выводит на салфетке цифру: «54». Пятьдесят четыре.

Чёртова цифра. Пятьдесят четыре дня с того момента, как я упала в картину. Пятьдесят четыре утра — не там, где просыпалась раньше. Пятьдесят четыре попытки сказать себе: это временно, я справлюсь, скоро найду выход. И вот я сижу в стеклянном рефектории посреди другого мира, с горячей кружкой шевара в руках и цифрой на салфетке, как будто это всё ещё может что-то изменить.

Не может. Пока что — нет.

Я всё ещё здесь.

И всё ещё не знаю, как вернуться домой.

Слово домой уже звучит… странно. Как будто оно перестало быть местом и стало ощущением, которое я начинаю забывать. Там — остались Виктор, моя квартира, кофе, звон трамвая, запах дождя на асфальте, всё это — обрывками, как через мутное стекло. А здесь — свежая выпечка, шевар, зелёные витражи, и Мойра, которая дерзит всем, кто не проснулся к семи.

И я. Между.

В ушах — гулкий шум зала. Кто-то смеётся, кто-то спорит. В дальнем конце рефектория Элиот разговаривает с Лиан, их голоса — как два света в общей серой воде. Я их не слушаю. Просто знаю, что они там.

Пятьдесят четыре дня назад я держала в руке совсем другой карандаш. В блокноте, где были списки подозреваемых, заметки по делу Ольги.

Ольга.Вдох — короткий, грудной. Пальцы крепче сжимают карандаш.

Я не знаю, где ты.

Голос Аластора звучит в памяти — глухо, как звук закрытой двери:

«Мы ищем её. Но… есть вероятность, что она… не осталась».

«Не осталась». Прямая речь авриала. Без прилагательных. Без пафоса. Слово, в котором сдержан весь ужас.

Не осталась — потому что, возможно, лайры. Потому что, если ты одна, без подготовки, без Искры, ты — корм. Расходный материал этого мира. Пустая оболочка для чужих зубов. Чувствую, как холод скользит по позвоночнику, и делаю ещё один глоток шевара — чтобы не дать этому холоду расползтись.

А потом — он.

Виктор. Моё «до».

Иногда его образ прорывается внезапно, как выпавшая из стопки фотография. Вот он сидит в офисе… нет, не в офисе — там, в галерее, в той проклятой мастерской, над этой проклятой картиной. Моей личной дырой в реальность.

Сейчас это просто холст. Схлопнувшийся портал, не ведущий никуда. Он касается его пальцами, изучает текстуру, словно пытается прочесть послание сквозь ткань полотна, если только достаточно сосредоточится. Он ведь невероятно упрямый. Он не сдастся. Правда?

А Григорий… Островский… этот идеальный, обтекаемый лжец с голосом, пропитанным бархатом и скрытым ядом — он вообще понимал, что творит? Где он взял эту картину? Чёрный рынок, тёмные комнаты, закрытые аукционы с тихими шепотками? Или это семейная реликвия, полученная вместе с фамильным проклятием? В центре всего этого снова я, и холст, ставший дверью, что больше никогда не откроется.

Пальцы слегка дрожат, кружка тихо звякает о край стола. Иногда мне кажется, что я вовсе не провалилась в картину, а просто неудачно оступилась, рухнув на бетонный пол московской галереи. И теперь я там, в какой-нибудь тихой стерильной палате, подключённая к аппаратам, видящая всё это странным затянувшимся сном. Такое бывает в кино. Не в реальной жизни, но кино — да, вполне возможно, с эффектным пробуждением за пять минут до титров.