— Значит, никакого следа. Ни намёка на… — Нарочно не заканчиваю фразу. Жду. Позволяю паузе застыть на полуслове.

— Следы бывают только там, где кто-то хочет быть найденным, — говорит он. — А если призрак не оставил ни одного отпечатка, возможно, его и не было. Или он просто лучше нас.

Голос звучит ровно, но на самой границе — или извинения, или вызова. Не уверена, что знаю, что он сейчас чувствует и понимаю, что именно это ему и нужно.

Я уже готовлюсь сделать ещё один шаг — какой-то новый финт, хитрую фразу, вдруг сменить тему на искусство, а потом вернуться к исчезновению, — но Григорий вдруг легко склоняет голову, на этот раз чуть дольше задерживая мой взгляд.

— Простите, — произносит он с той почти безупречной учтивостью, которая одновременно и стена, и приглашение к возвращению, — мне нужно уделить внимание другим гостям. Сегодня, увы, слишком много тех, кто ищет загадок.

Он тянется к моей руке — на прощание и я вдруг чувствую, как под кожей замирает ток — смесь досады и азарта, будто мне только что показали дверцу в тайник, но ключ придётся искать самой. Вижу, как его пальцы касаются моей ладони, и вдруг, с той самой точки соприкосновения, по коже расползается волна холода — как будто кто-то вылил на нервы жидкий лёд.

Пространство качнулось. Легко, но сдвинулось. Мне вдруг… жарко. Холодно. Голова… кружится?

Чёрт. Только не сейчас.

Усилием воли сохраняю улыбку. Не хватало ещё упасть в обморок у Григория на глазах — великолепный способ закрепить впечатление.

— Взаимно, — выдыхаю наконец, едва заметно кивнув.

Коллекционер отпускает мою руку и отворачивается. Плавно, будто уходит не от меня, а обратно в свой мир — холстов, теней и тихих фраз.

А я поворачиваюсь и почти бегу прочь. Ноги ватные, будто трясина, засасывающая меня на каждом шаге. Голова всё ещё кружится — ловлю себя на том, что не могу сосредоточиться ни на чьих лицах. Всё вокруг — как за стеклом, затуманенное, нереальное.

Нужно Умыться. Просто умыться. Может, холодная вода вернёт меня в тело.

Оглядываюсь и замечаю в углу, в полумраке — дверь. Интуиция, та самая, что спасала меня не раз, толкает к ней, как к последнему островку.

Шагаю туда, к этой двери, как к спасению. Каблуки слегка проскальзывают по полу, сердце стучит не там, где должно, — выше, в горле, прямо под кожей.

Это усталость. Переутомление. Пятая неделя без сна, без передышки, без себя.

Виктор же говорил: «Возьми выходной, Анна. Пока не стало поздно.»

Похоже, поздно.

Толкаю дверь, надеясь увидеть кафель, зеркало, воду. Что угодно обыденное, земное, настоящее. Но нет. Делаю шаг внутрь — и замираю.

Это не туалет.

Комната — не освещена полностью, только пара лампочек на потолке. Всё захламлено. Мольберты, банки с краской, кисти, тряпки. Всё пахнет старым деревом, пылью, льняным маслом. Воздух густой, неподвижный, как в сундуке с воспоминаниями.

Я стою в дверях. Мозг ещё не догнал, где я, но тело уже понимает: я попала куда-то, где не должна быть.

Что это за место?

Слева — штабеля рам, пустые холсты. Справа — полки с красками, ржавые тюбики, засохшие палитры. Тут давно никто не убирал. Или, наоборот — никто не должен был убирать.

Делаю шаг, слышу хруст засохшей краски под каблуком. Сердце колотится в горле — сбивается, будто пытается перепрыгнуть через рёбра и выйти наружу.

И тогда вижу её.

В самом конце комнаты стоит полотно во весь рост, подпёртое массивной подставкой, как экспонат, который забыли вынести в зал. Фон — глубокий, чернильно-синий, почти чёрный. На нём — россыпь звёзд, серебряно-ледяных. Меня к нему тянет, как к дыре в реальности, которую хочется потрогать, чтобы убедиться: это всего лишь краска.

Не трогай — Инстинкт, древний, животный.

Трогай — любопытство, сильнее рассудка.

Подхожу ближе. Пальцы тянутся сами. Холодок ползёт по позвоночнику — будто подталкивает. Кончиками касаюсь тёмного участка и… ладонь проваливается. Без сопротивления, будто опустила руку в воду.

Я резко одёргиваю её. Кожа сухая, чистая. На холсте — ни следа.

— Что за…

В этот миг скрипит дверь позади.

— Анна! — Виктор врывается, быстрый, встревоженный. Его голубые глаза прошивают комнату. — Ты куда пропала? Я уже весь зал обошёл.

— Здесь… Картина. Она… странная.

Он бросает взгляд на полотно, сдержанно хмурится.

— Странная — пол галереи странные. Мы не за этим здесь.

Виктор, я серьёзно. — Поднимаю руку, показываю пальцы, как доказательство. — Я коснулась… и моя рука прошла сквозь полотно.

Он вздыхает. Терпение в его голосе — на пределе. Но под ним — тревога.

— Анна. Адреналин, плохой свет. Ты могла…

— Думаешь, я перепутала реальность с краской? — ухмыляюсь криво. — Может, именно так и исчезла Ольга? Просто… шагнула туда.

Виктор подходит ближе, обходит меня, встаёт между мной и холстом — как щит, как барьер. Его рука едва заметно отталкивает меня назад.

— Не проверяем. Ни гипотезы, ни краску, — отрезает. — Если там чёрная дыра, у нас нет страховки на чёрные дыры. Уходим.

Я задерживаю взгляд на полотне. На этом странном, неподвижном небе и звёзды на нём будто двигаются — нет, конечно, не двигаются. Просто кажется. Или не просто? Могла ли Ольга исчезнуть именно здесь? Пройти сквозь это небо, как сквозь дверь?

Возможно. Но мне не хочется это проверять.

Виктор прав. Надо уходить.

Я разворачиваюсь и в ту же секунду под ногой — что-то скользит. Может, тряпка, может, мазок краски. Может, я просто слишком тороплюсь уйти.

Нога уходит вбок. Мир накреняется.

— Чёрт, — вырывается у меня, когда я понимаю, куда лечу. Прямо в картину.

Виктор успевает повернуться. Его глаза — расширяются, тянутся за мной.

— Анна!

Слишком поздно. Полотно встречает меня не как преграда — как вода. Я не врезаюсь — я проваливаюсь. Сквозь ткань, сквозь краску, сквозь реальность.

Последнее, что слышу, — голос Виктора, сорвавшийся, отчаянный:

— Анна, чёрт возьми!

А потом — ничего, только чёрный шелест и падение.

Секунду назад я еще тянулась к Виктору, слышала его голос - «Анна!» — а в следующую всё смывается. Привычная плотность мира исчезает, ступни ускользают в никуда, и даже страх, похоже, отцепился, будто потерялся в дороге.

Тело откликается странно: тошнит, ломит в висках, руки судорожно пытаются схватиться за что-то, хоть за свою тень. Веки сдавлены, и вдруг — вспышка. Свет такой яркий, что кажется не светом, а болью. Моргаю, но всё равно перед глазами белая пустота — плотная, тягучая, беспощадная. Я не различаю ни стен, ни углов — ничего, кроме этого наглого ослепления.

Тело реагирует быстрее разума: судорожно хватаю воздух, жадно, будто там действительно есть чем дышать. Пытаюсь выхватить хоть что-то из этой белизны — хоть один знакомый силуэт, хоть тень. Где Виктор? Где его голос? Где его тяжёлый, полный иронии вздох: «Ты опять вляпалась, Анна»?

— Виктор! — кричу сорвано, захлёбываясь воздухом, который не пахнет ничем, только этой пугающей белизной.

— Виктор… Черт возьми…

Протягиваю руку. Слепо, отчаянно. Мне нужен он. Его пальцы. Его плечо. Любое прикосновение, которое скажет: я ещё здесь, но вокруг — пустота.

И вдруг чьи-то руки — грубые, жесткие, слишком сильные — хватают меня за плечо, сминают ткань платья, врезаются в кожу, как будто выдёргивают меня из небытия. Я дергаюсь, скручиваюсь, кричусь, вырываюсь — инстинкт сильнее страха.

— Пусти!

Ударяю кого-то локтем, брыкаюсь, кричу не своим голосом — паника заполняет каждую клетку. Всё мельтешит, я ничего не вижу, только свет и резкую тень боли. Но меня тянут слишком резко и я теряю равновесие. Всё сливается в один срыв. Падаю. Грудью. Боком. Лбом — об что-то твёрдое. Внутри вспыхивает боль. Мир разлетается.