Я делаю то, что единственно могу — просто остаюсь рядом. Не прикасаюсь, не говорю, не давлю — стою чуть ближе, чем позволял себе раньше. Мне кажется, если бы я сейчас дотронулся до её руки, всё бы изменилось — и для неё, и для меня.

Но я отпускаю этот порыв, позволяю ему сгореть внутри. Потому что знаю: её упрямство — не защита от меня, а единственная её броня во всём этом мире.

— Тебе нужен отдых, — тихо говорю, почти шёпотом, будто вдруг стал чужим самому себе. — Не геройствуй, Анна. Просто… попробуй поспать. Если сможешь.

Она не возражает — впервые за всё это время. Просто кивает, даже не смотрит в мою сторону. Держится за стену, словно за единственную опору, и подходит к двери, почти наощупь, неслышно, как человек, который давно разучился доверять собственным ногам.

Я стою в проходе, пока не слышу, как за её спиной захлопывается дверь. Только тогда позволяю себе выдохнуть. Грудь всё ещё горит тяжестью, руки ноют — от сдержанной Искры, от гнева, от страха, что она могла уйти навсегда.

Анна

Сижу в мягком кресле напротив его безупречно вычищенного стола и держусь за подлокотники так крепко, будто от моих пальцев зависит, рассыплюсь ли я сейчас на осколки воспоминаний о нашем столкновении или всё-таки соберусь и останусь целой, потому что гладкая, тёплая поверхность этого стола — тот самый немой свидетель вчерашнего безумного мгновения, когда я сама стёрла грань между долгом и желанием и теперь никак не могу заставить сердце забыть вкус его губ.

Я глотаю воздух так, будто он в кабинете закончился, вцепляюсь в складку платья и приказываю себе: Смотри на дерево за окном, на лампу, на стены — только не на него. Но память предательски подбрасывает горячие, влажные картины — тяжесть его ладоней на моей талии, тихий стон в горле, когда он потянул меня ближе, и снова ощущаю жар, ползущий под кожу. Я даже не уверена, что ненавижу себя за это. Но, чёрт, как же хочется вернуться туда — хоть на секунду, где между болью и страхом была только эта ярость, этот поцелуй.

— Анна? — голос Аластора звучит откуда-то сбоку, и я выныриваю из памяти, выпрямляюсь так резко, будто меня застали за чем-то непристойным.

Он стоит у окна — спокоен, сдержан, но смотрит на меня пристально, будто примеряет на весах не только мои поступки, но и все мои мысли. Я ловлю себя на том, что с трудом удерживаю взгляд — слишком опасно снова нырнуть туда, где ещё не затянулась эта ночная трещина между нами.

— Дневник, — повторяет он, тише, почти устало. — Ты действительно отдала его адепту Братства Пепла?

Мне нужно время, чтобы смысл его слов дошёл до сознания. Я моргаю, осторожно втягиваю воздух — что-то дрожит внутри, непонятно: страх это, вина или досада на себя.

— Адепт… Братства Пепла? Кто это?

Аластор не двигается, но во взгляде появляется что-то острое, опасное. Он отходит от окна, садится напротив — как судья, как тот, кто обязан вынести приговор, даже если не хочет этого.

— Братство Пепла — это древний культ. Они считают, что любое вмешательство в природный порядок вещей непозволительно. Что мир должен разрушиться и возродиться заново. Они благодаря Мойре узнали о дневнике Мастера и что я через тебя ищу способ разрешить проблему с Искряной Чумой.

Лёд прокатывается по позвоночнику, в груди до сих пор что-то стягивает, невидимый ошейник воспоминаний.

— Значит, они… Братство Пепла… пытались убить меня, — и только теперь до конца чувствую всю тяжесть этих слов. Я всё ещё не до конца верю в происходящее, будто то, что случилось ночью, не могло произойти на самом деле: чужие руки на моей шее, чёртов стезар, паника, холод. Всё становится неважным — даже недавний поцелуй с Аластором, даже ощущение его тепла на губах. Всё стирает эта новая правда.

Аластор не отвечает сразу. Он долго смотрит на меня, будто оценивает не вопрос, а ту часть меня, которая ещё упрямо цепляется за иллюзию безопасности.

— Они не пытались, Анна. Они почти убили тебя, — говорит он наконец. — Ты поняла, насколько далеко готовы идти? Это не борьба за власть, не спор о том, кто прав. Для Братства человеческая жизнь — не больше, чем расходный материал ради их истины. А теперь скажи, ты действительно отдала им дневник?

Аластор спрашивает негромко, но в этих словах столько невозможного — как будто он уже решил: да, она отдала, да, она уничтожила наш последний шанс, да, я ошибся в ней, но даже сейчас он не позволяет себе злиться. Смотрит так, как будто хочет не обвинить, а понять: была ли у меня причина?

— Я… — начинаю тихо, и ощущаю, как за этим словом скапливается целый ворох оправданий, воспоминаний, сомнений. Глупо, но мне хочется спрятаться куда-нибудь между этими фразами, как между корешками книг в библиотеке, чтобы никто не смог дотянуться до меня: ни Братство, ни он, ни даже я сама.

— Я отдала дневник, да, — говорю наконец, не сводя с него взгляда. — Но не весь. Только те страницы, которые уже успела перевести. Всё остальное… — я запинаюсь, потому что вдруг вспоминаю, с каким отчаянием выдирала эти листы из переплёта, насколько медленно двигались пальцы, будто сама ткань бумаги сопротивлялась, не хотела отпускать. — Остальные я вырвала. И спрятала. Они их не получили.

Слышу собственное дыхание: оно неровное, прерывистое. В груди смешались облегчение и стыд — я не уверена, что сделала правильно, не уверена, что смогла бы иначе.

Горло снова сжимает — будто стезар вернулся, только теперь не на коже, а внутри, где не видно.

— Я… я не могла иначе. Не было времени, не было выбора. Если бы я попробовала утаить больше — он бы понял. Я думала только об одном: как выиграть хоть немного времени. Хоть что-то оставить у себя.

Аластор долго не отвечает. Я слышу только тихий треск дерева за окном, чувствую его взгляд — не гневный, не холодный, а такой, в котором больше усталости, чем ярости.

— Ты поступила разумно, — произносит он наконец, и в этом голосе нет осуждения. — В такой ситуации ты сделала всё, что могла. Лучше, чем кто-либо на твоём месте.

Мне хочется поверить этим словам, но я чувствую, как сердце проваливается, будто я подвела не только его — себя, весь этот проклятый мир.

— А если бы я…

— Если бы ты пошла иначе — тебя бы убили, Анна. Не испытывай судьбу дважды. Ты оставила себе шанс. Оставила нам обоим возможность бороться дальше.

Он опускает взгляд, сжимает руки в замок — и я вижу, как на мгновение в нём проступает то, чего обычно не видно: тревога, беспомощность перед тем, что уже не исправить.

— Но если они поймут, что ты обманула их — они вернутся, чтобы закончить начатое. И в следующий раз я могу не оказаться рядом. Ты понимаешь это? Твоя жизнь сейчас под угрозой.

Я сижу, смотрю на него, и внутри вдруг поднимается что-то похожее на смех — только не наружу, а в самую глубину, туда, где хранятся все сценарии с плохим концом, которые я когда-либо смотрела, читала или сочиняла сама.

Ну да, вот оно: по классике. Если уж тебе, Анна Волевская, и выпала судьба случайно спасти мир — то обязательно ценой собственной шкуры. Мир висит на ниточке, а ниточка — на твоей дрожащей руке. Почти чувствую, как где-то в монтажной кто-то вставляет драматическую музыку: «Героиня одна против системы. Её всё предают, она всех спасает.»

Господи, когда это уже закончится?

Никакого гламура. Только стезар на шее, пальцы в крови, дневник с вырванными страницами и банальная перспектива: если стану слишком умной — убьют, если слишком честной — тоже. Стандартный набор. Виктор бы сказал: «В кино хотя бы дублёры есть, а тут, Волевская, только ты и твой авриал». Прекрасно. Я прямо сейчас ощущаю себя не героиней, а той самой статисткой, которую в первом акте убирают с дороги, чтобы показать: ставки серьёзные.

Я бы даже усмехнулась, если бы не болело всё, что может болеть, кроме, разве что, последнего остатка веры в то, что завтра всё обнулится. Ага, сейчас. Обнулится оно.