— Сейчас у тебя есть шанс уйти. Беги, Мойра. Исчезни. Если я ещё раз увижу тебя рядом с Коллегией — убью без промедления.

Она не отвечает. Просто уходит — медленно, без оглядки, исчезая в чёрной пустоте сада.

Слышу дыхание Анны — рваное, тяжёлое, будто она выдыхает весь страх, накопившийся за эти минуты. И вдруг замечаю: на шее у неё багровая полоса, кожа содрана, чуть опухла, местами проступает кровь. След от ошейника — словно клеймо, не стереть, не скрыть.

Меня скручивает изнутри. Протягиваю руку — неуверенно, почти боясь дотронуться. Кончиками пальцев едва касаюсь этой раны, чувствую тепло её кожи, влажное, пульсирующее, как в самом центре живой боли. На месте кольца остаётся след — страшнее любых ран, что я видел на поле боя. Здесь — моя вина, моя слепота, мой страх не успеть. Этот металл врезался не только в плоть, но в самую суть всего, что между нами было.

— Прости, — выдыхаю глухо, как-то не по-авриальски. — Это не должно было случиться.

Анна дрожит — не только от боли, но и от усталости, которую ничем не заглушить. Она пытается выпрямиться, но плечи опускаются, тело снова чуть клонится вперёд, будто ей нужна опора, чтобы устоять. Я едва успеваю подхватить, держу за локти, чтобы она не рухнула.

— Всё в порядке, — шепчет она, но голос хриплый, неубедительный. — Жива — и то хорошо. Мойра… она спасла, авриал Аластор. Она правда…

— Не говори сейчас, — говорю чуть тише, чем обычно. Вынимаю из внутреннего кармана платок и осторожно промакиваю следы крови на её шее. Она вздрагивает — болезненно, но не отстраняется. Делаю всё медленно, чтобы не причинить лишней боли. Каждый раз, когда её кожа содрогается под моей рукой, будто бы сжимается и моя грудная клетка.

— Вы не должны были… — начинает она, но тут же сбивается, переводит дыхание. — Не должны были выбирать между местью и доверием. Я не позволю вам убивать за меня, даже если это кажется правильным.

Смотрю на неё, и внутри всё стекает в одну точку — желание защитить, удержать, не потерять. Это опасное желание, потому что оно сильнее долга, сильнее меня самого.

— Ты не даёшь мне выбора, Анна, — шепчу так, чтобы никто, кроме неё, не услышал. — Когда речь идёт о тебе — я уже не умею быть только авриалом.

Смотрю на этот багровый след, на её упрямое лицо, на то, как она прячет слёзы, и понимаю: доверие между нами — не броня, не долг, не угроза. Оно тонкое, как эта кожа под стезаром, но держит сильнее любого приказа. Сегодня оно спасло всех нас — а завтра, возможно, уничтожит.

— Тебе нужно к Янгусу. Он всё обработает, снимет боль.

Анна слегка отстраняется, и я чувствую, как под моими пальцами сжимается её плечо. Она слабо улыбается, и этот жест почему-то разрезает меня сильнее, чем любой упрёк.

— Нет, — шепчет тихо, сипло, голос будто на изломе. — Не сейчас. Не могу. Это же Янгус… Он начнёт задавать вопросы… а я сейчас… я не готова отвечать.Голос у неё хриплый, в нем — столько усталости, что хочется прижать её к себе, забрать хоть часть этой боли.

— Ты едва не погибла, тебе нельзя…

— Не надо, — перебивает она, и я слышу — в этом столько усталости, столько оглушающей внутренней тишины, что мне самому становится не по себе.

Я на секунду просто стою и не знаю, что ещё сказать, поэтому выбираю простое:

— Позволь хотя бы проводить тебя до комнаты.

Анна молчит дольше обычного, но кивает. Мы идём рядом, шаг за шагом по ночному саду, по липкой, мокрой траве, по теням, которые цепляются за ноги, будто пытаются удержать, не отпустить обратно — в свет, в стены Коллегии, в привычный порядок. Я иду чуть позади, чтобы быть готовым поймать, если она оступится, чтобы не спугнуть это хрупкое, дрожащее равновесие, что держит её сейчас на ногах.

Внутри всё ещё гудит страх — за неё, за себя, за то, что слишком долго тянул с простыми словами, слишком долго позволял себе быть не тем, кем должен. Я не спрашиваю, о чём она думает, но чувствую — у каждого из нас сейчас слишком много невыносимого: недосказанного, неудобного, почти опасного. Тишина между нами — как поле боя: каждое слово, как шаг по минному полю.

Мы останавливаемся у двери её комнаты. Она поворачивается ко мне, опирается о косяк, на секунду прячет лицо в тени — будто собирается с силами, будто внутри неё сжимаются все остатки упрямства и боли. И вдруг выдыхает — слишком резко, как после долгой задержки дыхания:

— Я… хочу поговорить. О том, что случилось.

Я замираю, вспоминая — всё, что было ещё чуть больше часа назад: её губы, жаркое прикосновение, как она вдруг… поцеловала меня, и как я позволил этому случиться, как не остановился — а, наоборот, едва не…

— Ты о… том поцелуе?

Анна отводит взгляд, щёки заливает румянец — не тот, который бывает от стыда или смущения, а тот, который говорит, что внутри всё слишком остро. Она словно ищет, с чего начать, и я чувствую — речь не только обо мне, не только об этом. В ней что-то сдвигается, ломается.

— Это был… просто способ отвлечь вас. Мне нужно было забрать дневник Мастера. Элиот не должен был вам его отдавать.

Я слушаю её — напряжённо, будто слова могут что-то разрушить внутри меня, будто не слышал очевидного раньше. Теперь всё складывается: зачем ей был нужен этот дневник, почему она так спешила, почему пошла на всё, даже на… это. Я знаю, кому она его отдала. И всё равно — не спрашиваю, не сейчас. Не хочу слышать подробности, не хочу, чтобы её голос звучал в этой теме, пока на щеках ещё следы страха и боли.

Выдыхаю, чуть горько, чуть иронично, голос рвётся тише, чем хотелось бы:

— Ну и как, получилось? Отвлечь?

Анна поднимает на меня взгляд — усталый, честный, упрямый.

— Не так, как я планировала. Вы… вы ответили на поцелуй. Это… это всё усложнило.

Ловлю себя на том, что не могу сразу ответить — не потому что нечего, а потому что во мне всё перемешалось. Вспоминаю этот миг — её губы, её руки, этот отчаянный, безрассудный поцелуй, который будто взорвал внутри все тщательно выстроенные барьеры, все линии, которые я столько лет проводил между собой и всем, что могло стать слишком близким. Сегодня я позволил ей быть ближе, чем кому-либо за долгое время. Позволил прикоснуться не только к телу, но и к тому, что скрывал — что считал неприкосновенным, закрытым, опасным даже для самого себя. Я впервые открылся перед Анной так, как не открывался ни одной душе — ни другу, ни врагу, ни даже тем, кто когда-то верил, что знает меня по-настоящему. И теперь во мне живёт и трещит это опасное знание: если бы она сделала хоть шаг навстречу — я бы не остановился.

— Ты права, — выдыхаю. — Это действительно всё усложнило.

Я не отвожу взгляда от её лица, даже когда в ней борются смущение, упрямство и что-то почти испуганное — будто каждое моё слово способно перевернуть всё, что между нами было и что ещё могло бы быть. Но отступать — поздно, а лгать… глупо.

— Может, для меня это был не просто отвлекающий манёвр, — произношу осторожно, почти не узнавая свой голос. Я не даю ей времени ответить, не хочу услышать оправдания или отрицания, не хочу, чтобы она снова спряталась за привычную колючесть. — Мне не нужны объяснения, Анна. Просто… знай: я не тот человек, который делает что-то просто так.

Делаю полшага ближе, в голосе становится ещё больше усталости — и честности, которую всегда опасался выпускать наружу:

— Если я ответил тебе… значит, я был уверен в своём решении.

Плечи у неё чуть вздрагивают, губы размыкаются, будто она собирается что-то сказать, но я уже не жду слов. Мне не нужны ни признания, ни оправдания, ни даже объяснения — только бы она стояла рядом, только бы не исчезла. Потому что сейчас — после этой ночи, этих рук, этой смерти и возвращения — я слишком ясно понимаю, как хрупко всё то, к чему я так привык. Как легко всё потерять.

Анна смотрит на меня, и я вижу в её взгляде всю гамму чувств — и вину, и благодарность, и страх, и что-то, что напоминает доверие, но не до конца. Я не хочу сейчас требовать её решения, не хочу делать шаг, после которого всё уже не вернётся.