Дариан молча кивает. Без бравады, без упрямства. Просто — кивает. Как ребёнок, который понял, что получил второй шанс, и не собирается его профукать.

— Пошли, — бросает Янгус, направляясь к выходу. — А то если я оставлю тебя здесь, ты опять кого-нибудь поразишь — если не стрелой, так смущением.

Они идут, мальчишка — вполоборота, будто оглядывается, не надо ли что-то сказать ещё. Но я только чуть киваю — иди. Всё уже сказано. Дверь за ними закрывается с ленивым скрипом, как занавес после бурной сцены. Воздух будто становится плотнее, спокойнее. Но не тише — не в моей голове. Там всё ещё пульсирует: слова, взгляды, стрела, пальцы Аластора, удерживающие Искру, и взгляд Янгуса — насмешливый, но слишком внимательный.

Мойра откидывается на спинку скамьи, скрещивает руки на груди и глядит на меня с той самой полуулыбкой, которая предвещает либо язвительный комментарий, либо заботу. Иногда — оба сразу.

— Ну вот, — произносит она медленно, с толикой показного равнодушия. — Теперь у тебя есть свой личный защитник.

Я замираю. Чувствую, как бровь сама собой ползёт вверх.

— Кто? Янгус?

— Нет, — Мойра качает головой. — Авриал Аластор.

Я фыркаю, настолько сухо, что даже картошка в тарелке выглядит обиженной.

— Он не защитник, — говорю, приглушая раздражение. — И уж точно не личный. Он просто…

Слова застревают, как кость. Но я вытаскиваю их — по одному, как доказательство.

— Просто я ему нужна. Живой. Чтобы переводить дневник Великого Мастера. Всё.

Слова падают в рефекторий, как тяжёлый камень в воду. Тишина накрывает стол. Мойра замирает. Её улыбка гаснет, как будто кто-то резко выключил свет внутри неё…

— Ты сказала… дневник Мастера? — повторяет она медленно, и её голос звучит почти шепотом. В нём — резкий поворот. Глухая настороженность. Словно я нажала на рычаг, который не должна была трогать.

Я вздрагиваю. Смотрю ей в лицо — игривость исчезла, осталась только напряжённая сосредоточенность. Словно я внезапно столкнулась с другой версией Мойры, той, что обычно прячется за насмешками и подколками. И чувствую, как по спине пробегает холодок.

— Да, — говорю, медленно, почти вымеряя каждое слово. — Дневник Мастера. Это… это же не секрет, правда?

Мойра не отвечает сразу. Она медленно опускает взгляд, будто проверяет, не дрожат ли собственные пальцы. А потом так же медленно поднимает его обратно на меня — и в этом взгляде уже нет ничего от прежней лёгкости. Только холодная ясность и… страх?

— Не секрет, конечно, — произносит она наконец. Но голос… странный. Ровный. Слишком ровный. Почти вычищенный от эмоций, как у тех, кто заранее знает, что им придётся лгать.

Смотрю, как сжимаются пальцы Элиота. Он ставит кружку на стол, и она издаёт глухой звук, будто точка в неправильной фразе.

— Мойра. Ты хочешь сказать что-то важное?

Она бросает короткий взгляд на Элиота, но не отвечает сразу. Я вижу, как по её лицу пробегает напряжение. Пальцы барабанят по дереву, будто ищут ритм, за который можно зацепиться, чтобы не провалиться в тишину.

— Этот дневник… — начинает Мойра, голос чуть ниже, чем обычно, — это не просто старый документ, не просто реликвия. Он… что-то значит. Для многих. Может быть, даже больше, чем ты сейчас можешь себе представить.

Чувствую, как в груди сжимается что-то тонкое. Хрупкое. И важное. Словно Мойра — не Мойра, а кто-то другой, кто говорит загадками из другого слоя реальности. Из того, что скрыт под гладкой поверхностью.

Элиот выпрямляется. Его ладони ложатся на стол. В движении — сдержанная тревога.

— Что ты хочешь сказать?

Мойра качает головой. Медленно. Словно отталкивает от себя что-то, чего не хочет касаться.

— Я не знаю всего. Правда. Но… дневник Мастера… он связан с опасными вещами. С тем, что… лучше не открывать. Даже если тебе кажется, что там ответы.

Мои губы приоткрываются, я хочу что-то сказать. Хочу защитить, оправдать, объяснить — но слова застревают. Где-то между лёгкими и горлом.

— Мойра, — говорю я. — Что ты имеешь в виду?

Я слышу, как дрожит мой голос, и ненавижу это. Я хочу, чтобы он был твёрдым. Уверенным. Но всё внутри — будто скручено в узел. И я чувствую, как между нами в этот момент вырастает что-то холодное. Невидимое, но ощутимое, как лёд под кожей.

Сжимаю губы.

Эта информация из дневника нужна авриалу, чтобы остановить чуму, — произношу я про себя. Как заклинание. — Он сам говорил. Он показал. Повёл туда, где заражённые. Он…

И вдруг я останавливаюсь. Мысль — как нож, которым случайно режешься, открывая письмо. Узкий, тонкий укол.

Неужели я чего-то не знаю? Я ведь только начала ему… начала доверять. Это доверие, оно как шаг на новый мост — только не знаешь, выдержит ли он тебя или рассыплется. Хочу верить, что он действительно стремится спасти. Что это — не власть, не контроль, не разрушение. Но вдруг…

Что, если я ошибаюсь?

Мойра отводит взгляд, встает так резко, что в движении есть что-то окончательное, вычеркивающее.

— Просто будь внимательной. И постарайся не потерять себя в этом всём, — говорит она, не глядя ни на меня, ни на Элиота.

— Если ты знаешь что-то, что может помочь Анне… или нам всем, — Элиот не повышает голос, но в каждом слове — тяжесть. — Говори сейчас.

Мойра молчит. В её взгляде появляется что-то похожее на сожаление — тонкое, едва уловимое.

— Я сказала всё, что могла. Просто будь осторожна, Анна. И не дай этим тайнам тебя поглотить.

Я не двигаюсь. Смотрю ей в спину, пока она разворачивается и уходит прочь, будто несёт в себе часть правды, которую решила не открывать. Внутри поднимается чувство — не страх, а что-то более вязкое, липкое. Предчувствие. Как будто та страница, которую я вот-вот переверну, уже обожгла мне пальцы.

Тишина в кабинете авриала кажется почти физически тяжёлой — как густой туман, который вот-вот осадит каплями холодной воды. За окном медленно гаснет солнце, оранжевый свет мягко касается каменных стен, отражается бликами на гладком чёрном стекле его стола. Комната погружена в странную, сумеречную атмосферу — не тьма, но и уже не день. Самое подходящее время, чтобы принимать судьбоносные решения, после которых путь назад уже невозможен.

Я сижу на краю низкого кресла, будто это раскалённая решётка. На коленях — свежий лист перевода. И вот оно — то, чего я боялась, к чему так долго шла окольными, безопасными маршрутами, всегда умудряясь держать настоящую тревогу на расстоянии вытянутой руки. Момент, когда теория перестала быть только игрой ума, когда чужие строки, описания, осторожные формулировки внезапно вырастают в реальность, где каждое слово — уже не загадка, а приговор. Практика. Ужасающая.

Бумага дрожит так же, как и я; шёпот волокон перекликается с ударами сердца: скажи — не скажи — скажи — не скажи…

Аластор сидит напротив, внимательно читая какие-то документы. Его лицо сосредоточено, брови слегка нахмурены. На миг я ловлю себя на мысли, что могла бы вечно смотреть, как падающий свет подчёркивает резкость его профиля, как он перебирает страницы пальцами с едва слышным шелестом бумаги.

Всего неделю назад этот человек без малейшего усилия, всего одним жестом — одной Искрой, — остановил летящую мне в горло стрелу. Просто поднял руку — и весь мир застыл, подчинившись его воле. Стрела зависла в воздухе, словно весь закон физики решил подождать, что скажет авриал.

Он спас меня — тогда, на арене, не для себя и не для меня, а потому что это требовал момент, потому что таков его закон: удержать, не дать случиться необратимому.

Но и сейчас — совершенно другая угроза, совсем не физическая. Я вспоминаю этот взгляд, этот жест — и становится ещё страшнее, потому что то, что я прочитала в дневнике, может оказаться не просто орудием, а чем-то куда более опасным.

Мои пальцы слегка дрожат на свежем переводе. Взгляд снова падает на текст. Читаю его в сотый раз, но слова каждый раз звучат по-новому, будто скрытый смысл выползает из теней между буквами.