В комнату врываются двое стражей в чёрных униформах. Лица — суровые, застывшие, как каменные маски. Их холодные, безжизненные глаза сразу останавливаются на мне. Я на долю секунды замираю, не понимая, что происходит.

— Это она? — хрипло спрашивает один из них, высокий, мускулистый, кивая в сторону меня.

Второй, с резкими чертами лица и ледяным взглядом, молча кивает, не отрываясь от меня глазами. Они подходят быстро, слишком быстро, прежде чем я успеваю даже двинуться или осознать.

— Ты пойдёшь с нами, — говорит первый, и прежде чем я понимаю смысл этих слов, его рука грубо хватает меня за запястье.

Я вздрагиваю от боли, инстинктивно пытаюсь вырваться.

— Что происходит?! — вскрикиваю, голос сорван паникой.

Я вижу, как Янгус вскакивает с места, вижу вспышку ярости в его разноцветных глазах. Он бросается ко мне, но второй страж в один миг преграждает ему путь. Движение резкое, выверенное. Его лицо остаётся холодным, пустым, будто я для него — не человек, а вещь.

— Отпустите её! У вас нет на это права!

— Мы выполняем приказ, — холодно бросает второй страж, крепко сжимая моё плечо. Я рвусь, выдираюсь из хватки, но чем сильнее я сопротивляюсь, тем жестче его пальцы вонзаются в мою кожу.

— Что за приказ?!

— Приказ министра, — грубо отзывается первый страж, не сводя ледяного взгляда с меня. — Она идёт с нами.

Я ошеломлена. Всё внутри меня будто проваливается куда-то в пустоту. Я дёргаюсь снова, взгляд отчаянно ищет Янгуса, как будто он сможет остановить этот кошмар. Он делает шаг вперёд. Я вижу, как его сердце колотится в груди, вижу колебание в его глазах, но он знает. И я тоже знаю. Против приказа министра он ничего не сможет сделать.

Пальцы стража сдавливают моё запястье, и боль становится якорем — она удерживает в теле, не даёт провалиться в панику, не даёт закричать, как хочется. Я цепляюсь за неё, как за границу между реальностью и ужасом. Пытаюсь дышать. Не получается. Грудь как запертый сундучок.

— Я сама, — говорю хрипло, почти не слыша себя. Голос чужой. Усталый. Сломанный. — Я… сама пойду.

Но страж не отпускает. Он только сильнее тянет меня вперёд, грубо, без церемоний, как если бы я действительно была чем-то, что нужно просто унести.

Аластор

Стою у окна — плечом к холодному стеклу, ладонь невольно находит ту самую точку, где семь месяцев назад пульсация Искры оставила свою метку, как вторую кожу, неотъемлемую, чужую. Дышу медленно, будто пытаюсь выровнять не только дыхание, но и пространство вокруг: ещё минута — и оно сузится, сожмётся в точку, где я останусь один на один с тем, чему больше нет ни оправданий, ни отсрочек.

С улицы доносится отдалённый шум, но я не слышу его — только биение в висках, резкую, чистую тревогу. Я не жду гостей. Я не хочу гостей. Но шаги в коридоре становятся всё ближе. Каждый удар каблука отмеряет не просто время — они, как удары по стеклу, трескают поверхность мира, и с каждым звуком эта трещина разрастается. Узнаю их ритм, не обманываюсь: выверенные, чёткие, размеренные до зла. Как у того, кто всю жизнь знает, сколько ещё секунд останется до его победы.

Я бы хотел, чтобы сейчас было иначе. Чтобы дверь осталась закрытой, чтобы ещё хотя бы минуту не напоминали мне о том, к чему я был вынужден согласиться семь месяцев назад. Но желания бесполезны. Щелчок замка раздаётся слишком быстро, и пространство окончательно сжимается, подчиняясь чужой воле.

— Аластор, — голос Кайруса мягок, почти ленив, но в нём звучит тот холод, который только у него и бывает: когда он не просто знает результат, а почти наслаждается им. — Вот и всё. Я пришёл за девчонкой, которую так любезно тебе предоставил. Время соглашения подошло к концу.

Я не оборачиваюсь сразу. Всё ещё смотрю на свой отражённый профиль в стекле, как на чужого — кто-то другой с чужой судьбой, чужим телом, чужой Искрой. Но когда разворачиваюсь, всё внутри — натянуто, как тетива.

— Анна никуда не пойдёт.

В его глазах — настоящее удивление. Не притворство, а интерес, словно я, наконец, начал играть не по сценарию.

— Вот как, — тянет он, делая пару шагов ближе. — Я напомню тебе, Аластор, ты сам согласился на это условие. Ты дал Анну всего лишь на полгода. Время вышло.

Я смотрю прямо, не давая ни одного лишнего слова, только констатация.

— Анна под моей защитой. На ней Завеса Искры и ты не можешь забрать её.

Пауза. Кайрус чуть приподнимает брови — и я вижу, как у него в глазах начинает разгораться то самое пламя: азарт, который у него всегда появляется, когда он чувствует сопротивление.

— Умно. Очень авриально, — хмыкает, наклоняя голову вбок. — Связать её Искрой. Сделать носителем. Тем самым вывести из-под условий нашего договора.

Он улыбается. Сначала краем рта — почти дружелюбно. Потом шире, холоднее, так, что у меня внутри всё стискивается.

— Но ты забыл одну вещь, Аластор. Завеса держится с её согласия и она может быть снята — ровно так же, как была наложена. Ты ведь не собираешься держать её против воли? Или теперь уже не важно, что она выберет?

Голос Кайруса звучит легко, почти невесомо, но за словами — острое жало, ледяная подкладка, от которой замирает что-то в солнечном сплетении. Я ловлю себя на том, что впервые за эти месяцы хочу не победить его в словесной дуэли, не выстоять — хочу, чтобы он исчез. Чтобы осталась только тишина, моя рука на стекле и Анна — где-то там, в мире, где я могу её защитить, не нарушая ничего, кроме собственного слова.

Кайрус усмехается. В его улыбке — ничего человеческого. Только тонкая, почти театральная тень удовольствия от чужой боли.

— Неужели ты… влюбился в свою переводчицу, Аластор? — Он почти шепчет, как будто опасается разрушить этот новый, зыбкий порядок вещей. — Ты всерьёз думаешь, что пустая девчонка, притащенная сюда по твоей воле, сможет простить тебя, когда узнает, что это ты виноват во всём, что с ней случилось? Она здесь не по своей воле, Аластор, а по твоей. Она просто инструмент, который ты использовал, чтобы выполнить свой долг перед Инсоленсом. И когда она узнает правду…

Он подходит ближе, в его глазах сверкает что-то совсем человеческое — я бы сказал жалость, если бы не знал Кайруса.

— Когда Анна узнает правду, — продолжаю я, — тогда, Кайрус, мы оба увидим, кто из нас до конца человек, а кто из нас до конца чудовище.

На секунду мне кажется, что его губы дрогнули в улыбке. Он словно играет с этим моментом, смакуя каждую грань боли, которую только можно выжать из диалога.

— Ты завёл себя в ловушку, авриал. Защитил, связал своей Искрой — и думал, что победил. Но Анна — это дверь, через которую ты не выберешься без потерь.

Сжимаю руку в кулак, чувствую, как ногти впиваются в ладонь, но не отвожу взгляда.

— Я не отдам её. Не по контракту, не по праву, не по памяти.

Он замирает, кажется, впервые взвешивает, не хватает ли чего-то в уравнении, не слишком ли рискован ход. Его тень на мгновение становится длиннее, как будто сам Кайрус растворяется в собственных сомнениях.

— Хорошо, Аластор, — произносит он чуть мягче. — Давай сыграем в новую игру. Без угроз, без цепей, без крови. Я не заберу Анну. Не сейчас, ни словом, ни Искрой, ни правом. Я оставлю её при тебе — при твоей Завесе и при твоей лжи.

Он делает паузу, смотрит в самую суть, как будто видит сквозь защиту.

— Но я расскажу ей всю правду о нашей с тобой сделке. Если, услышав это, Анна останется, всё ещё захочет быть рядом, всё ещё сочтёт тебя достойным… Ты победил.

В комнате становится тесно, воздух словно сгустился, даже свет кажется пыльным, как будто готов потухнуть.

— Давай проверим, — продолжает Кайрус, улыбаясь. — Проверим, насколько тебе дорога эта девочка и насколько она готова простить. Проверим, сколько в тебе человека, а сколько — чудовища в её глазах.

Кайрус говорит легко, как будто у него на руках все карты, а я — всего лишь пешка на доске, которую кто-то давно уже разложил по своим правилам. Его слова — как острые осколки, но за этой холодной вежливостью я слышу главное: он всегда знал, к чему приведёт эта сделка. Всё это время он ждал не момента силы, а момента — правды, когда сам мир станет узким, как горлышко песочных часов, и мне некуда будет уйти.