— Хорошо, — произносит она глухо. — Тогда я пойду с тобой. Провожу тебя.

Удивлённо смотрю на неё. В ней вдруг появляется что-то новое, будто она готова броситься навстречу тому, чего боится сама.

— Зачем? — спрашиваю я, не скрывая недоумения. — Если ты против этого… зачем идти?

Она опускает взгляд, теребит рукав так, что ткань едва не рвётся, потом поднимает глаза. Там что-то такое, что невозможно прочесть до конца — страх и забота, внутренняя борьба, которую она больше не может скрывать.

— Потому что я не могу отпустить тебя одну. Если что-то пойдёт не так… я должна быть рядом.

Вглядываюсь в её лицо, усталое, натянутое, как у человека, который принял решение, зная, что оно может стать роковым. Она защищает меня, даже когда спорит, даже когда не может простить себе этой заботы.

— Спасибо, — выдыхаю я, голос едва слышен, будто выходит не из горла, а из глубины сердца. — Тогда пошли.

Мы идём по коридору, не держась за руки, не обнимая друг друга, но я ощущаю её напряжение острее, чем собственное дыхание. Внутри всё гремит, клокочет, будто небо сейчас опрокинется мне на плечи. Почему она так боится? Почему не отпускает, не даёт мне просто идти? Почему пальцы её дрожали, когда сжимали моё запястье, будто просили — не верь, не надейся, не оборачивайся?

Каждый шаг сейчас — как удар в виски, резкий, отзывающийся в черепе болезненной пульсацией. Дышу тяжело, как будто воздух вокруг сгустился и стал мокрым песком — чуть вдохнул, и уже захлебнулся. Что она знает? Что скрывает от меня, какую грань я всё ещё не вижу?

Украдкой бросаю взгляд — не выдерживаю, нужно убедиться, что она… ещё рядом, ещё со мной. Но Мойра словно сжалась в комок, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели, плечи — высоко, напряжены, будто она идёт не по коридору, а прямо на войну. Лицо бледное, почти прозрачное, и в глазах — не просто тревога, а такой страх, от которого даже самые крепкие стены могут рассыпаться в пыль.

Она что-то скрывает.

Ещё несколько шагов — и вот она, чёрная стеклянная дверь кабинета Аластора, блестящая, холодная, будто зеркало без отражения. Собираюсь сделать последний рывок — просто постучать, войти, наконец рассказать всё и вдруг слышу её шёпот:

— Я должна это сделать. Отец не простит…

Останавливаюсь, будто в меня вонзили нож, будто время тоже споткнулось.

— Что?..

Поворачиваюсь к ней — и вижу. Не лицо, не слёзы, не дрожащие губы. А свет. Искра вспыхивает у неё под кожей — жёлтая, хрупкая, словно капля света в сгущающейся тьме.

— Мойра… что ты…

— Прости…

Аластор

Этерис давно должен спать. Но он не спит. Слышу это в каждой плите мостовой, в каждом дрожании стеклянных арок, в каждом коротком взгляде стражей, что выстроились цепью на перекрёстках. Город держится — гордый, сияющий, словно не замечает трещин. Но под этими улицами, за фасадами, в тенях… всё меняется.

Возвращаюсь из Зала Искового Сдерживания. Шаги — ровные, но в каждом тяжесть, будто не обувь, а камень на ногах. За мной идёт Маркус, чуть позади, как всегда. Офицер, капитан, страж, но прежде всего — человек, который не отворачивается, когда я принимаю самые тёмные решения.

Позади остаются три пустые капсулы. Три имени, которые я сохраню в памяти, даже если остальные забудут. Они согласились. Добровольно. Я всегда спрашиваю. Хотя знаю: для многих этот вопрос — всего лишь форма вежливости перед приговором.

Я иду, как должен идти авриал — ровно, сдержанно, не спотыкаясь, хотя на самом деле хочется просто остановиться, выдохнуть, стать обычным. Но я не могу. Ни для них, ни для себя.

Внутри — холодный голос разума, который, кажется, говорит вместо меня: Ты не уничтожаешь. Ты не калечишь. Ты даёшь то, чего у них уже не осталось — выбор. Даруешь покой, где Искра стала ядом. Освобождаешь от муки, в которой никто не должен жить. Это — милосердие, это — долг, это — жертва. Ты — последний, кто остаётся, когда все остальные отворачиваются. Ты можешь стать границей между болью и тишиной.

Повторяю это, снова и снова, шаг за шагом. Я делаю это не ради власти, не ради идеального мира — а потому что некому, кроме меня. Потому что если не я — никто. Потому что этот выбор никогда не бывает правильным, но иного не существует, если хочешь, чтобы мир хоть как-то продолжал держаться на плаву, когда всё трещит по швам.

Маркус идёт позади. Я всегда чувствую его шаг — он чуть короче, чуть резче моего, но надёжный. Капитан. Страж. Друг? Возможно, в той мере, в какой мне ещё позволено иметь друзей. Он молчит, но я почти слышу, как в нём собирается вопрос. И он приходит, как обычно — без предупреждения.

— Знаешь… Всё это слишком странно. Чума. Лайры. Землетрясения. Как долго мир сможет держаться, прежде чем треснет?

Я не отвечаю сразу. Не потому что нечего сказать — потому что слишком много. Смотрю вперёд, сквозь улицу, сквозь ночь, сквозь этот город и мир который я когда-то поклялся защищать. Иногда мне кажется, что я чувствую, как он трещит по швам прямо под пальцами. Но сказать это вслух — значит признать, что я не уверен. А я не могу быть неуверенным. Не сейчас.

— Мы узнаем, — произношу наконец. — Узнаем, что именно происходит. И найдём, как это остановить.

— А дневник? Анна утверждает, что близка к разгадке. Думаешь, в нём есть ответы?

— Пока только вопросы. Но она работает. Безостановочно. Если кто и сможет добраться до сути — это она.

— Ты ей доверяешь?

Замедляю шаг, почти незаметно. Он не видит моего лица, но я знаю — ждёт ответа. Не политического. Не военного. Не того, что скажет авриал. Настоящего. Слишком личного.

Доверяю ли я Анне?

Я доверяю её уму. Её решимости. Её способности видеть суть и не отступать, даже когда страшно. Я видел, как она шла туда, куда другие не решались взглянуть. Я доверяю, потому что она не солгала ни разу и что если пообещает — сделает.

Но я также знаю, что она — чужая. Не потому что враг. Потому что иная. Она не из нашего мира. И всё, что для нас — основа, для неё лишь временная сцена. Она не просила быть частью этого. Её втянули. Я — втянул. И она имеет право выбрать другой путь. Даже если я этого не хочу.

— Да, — говорю наконец. — Доверяю.

Маркус не останавливается, но я слышу, как он на полшага задерживает дыхание. Он редко бросает слова в пустоту — если спрашивает, значит, готовит почву. Я жду. И это «жду» растягивается, пока наконец он не выдыхает, чуть тише, чем обычно:

— Но она из другого мира, Аластор.

Спасибо Маркус… Словно я и без тебя этого не знал.

Каждой клеткой тела, каждой нитью Искры я чувствую это с того самого момента, как она впервые заговорила. Даже не словами — интонацией. Паузы не в тех местах. Взгляд, который считывает больше, чем должен. Сомнения, спрятанные не под страхом, а под логикой. Она не отсюда — и никогда не будет. Это звучит в каждом её шаге, в том, как она держится отдельно даже среди тех, кто уже начал считать её своей.

— Что, если она найдёт в этом дневнике выход? Найдёт, как вернуться и решит уйти. Не спасать, не сражаться. Просто исчезнуть. Ты думал об этом, Аластор?

Думал?

Конечно. Каждую ночь. Каждый раз, когда она встаёт из-за стола с усталым лицом, сжимая в пальцах очередной клочок перевода. Когда смотрит в окно, будто за стеклом — не сад, а путь домой. Каждый раз, когда её молчание становится длиннее обычного, и я чувствую — не здесь она. Там. С кем-то. В другой жизни. В том, что для неё реальнее, чем мы все вместе.

Я молчу. Только на секунду. Хватает этой доли времени, чтобы услышать — внутри всё стягивается в узел, Искра дрожит, будто сжимается в предупреждении: не тот момент для таких мыслей.

— Ты же знаешь, — отвечаю тихо, — Я не позволю ей исчезнуть. Зачем спрашиваешь?

Взгляд Маркуса ровный, прямой. Он не отступает, не прячет глаза, не уходит в сторону.