Изучая больных, я заметил одну деталь: все они так или иначе были связаны с шахтами Артаала. Одни там работали, другие жили поблизости. Чем ближе к шахтам, тем серьёзнее проявления.

Когда я добрался до Артаала, всё встало на свои места. Эти шахты, бывший источник силы для всей цивилизации, превратились в запретную зону. Энергия из их глубин, идущая от некоего разрыва, невыносима для Искры. Даже на безопасном расстоянии я чувствовал странное покалывание, жжение в груди. Будто энергия разрыва конфликтовала с Искрой, делая её нестабильной.

Разрыв в шахтах — ключ. Он излучает силу, которая вступает в противоборство с нашей Искрой. Это не болезнь, а сопротивление. Все вспышки, потери контроля, разрушения — результат этого конфликта. Шахты Артаала, когда-то наш дар, стали нашим самым тяжёлым испытанием.

Откладываю дневник, вглядываюсь в стену, но вижу не стены — а глубины, шахты, провалы, линию разлома, что рвёт этот мир на части. Значит, шахты — это не только источник Искряной чумы, но, возможно, и причина тех землетрясений, что разламывают землю? Если разрыв становится всё сильнее, если шахты разрушаются… время для этого мира действительно на исходе.

Флинтер тихо, осторожно тычется носом в мою ладонь. Даже он чувствует, насколько я напряжена: вся сжалась, будто жду удара.

— Нужно… — вырывается вслух, голос дрожит, и в этой дрожи слышен не страх, а срочность. — Нужно сообщить авриалу. Срочно.

Хватаю листок с выписками перевода и почти бегу к двери. В коридорах Коллегии прохладно, стены равнодушно-каменные, холод струится по ступням, а каблуки стучат с таким эхом, будто за мной гонится неотвратимость. Сердце бьётся так быстро, что едва не сбивает дыхание: времени нет, нельзя медлить, нельзя — слишком много на кону.

Поворачиваю за угол и — резко, почти влетаю — сталкиваясь с Мойрой. Она стоит слишком близко, и мне приходится затормозить, чтобы не врезаться в неё всем телом. Обычно Мойра — как огонь: тёплая, искрящаяся, чуть колючая. Сейчас она будто выцвела: лицо бледное, губы плотно сжаты, в глазах напряжение такое, что хочется сделать шаг назад, инстинктивно закрыться.

— Куда ты так спешишь? — её голос звучит тихо, но в нём тревога, острый край.

Я машинально сбавляю шаг, чувствую, как внутри вспыхивает искра беспокойства.

— Мне нужно к авриалу Аластору. Это очень важно, Мойра, — говорю быстро, почти оправдываясь, — я не могу сейчас…

Делаю шаг вбок, пытаясь обойти её, но вдруг чувствую — её пальцы, холодные и неожиданно сильные, сжимают моё запястье. В этой хватке есть что-то новое, чужое. Не забота, не дружеская поддержка — вцепившаяся отчаянная попытка удержать любой ценой.

— Нет, стой! — голос Мойры вдруг ломается. — Ты должна уйти. Прямо сейчас. Беги, Анна!

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, и слышу, как дрожит низ живота, как страх подкатывает к горлу. — О чём ты говоришь? Я не могу просто… уйти. Мне нужно… Это важно, понимаешь? Я знаю, откуда пошла Искряная чума. У нас есть шанс остановить это. Мы можем…

— Ты в опасности, — перебивает она резко, и каждое её слово будто вырезано по живому, как скальпелем. — Здесь. В Коллегии. Тебе нельзя оставаться. Я же говорила. Я предупреждала. Дневник… информация в нём опасна. Не для тебя. Для всех.

Пальцы Мойры снова сжимаются — теперь не просто держат, а вцепляются. Не за тело — за смысл, за право ещё хоть что-то изменить, даже если времени не осталось.

— Дневник… опасен? — повторяю, будто не веря в смысл этих слов, будто ищу подвох. — О чём ты говоришь, Мойра?

Она смотрит на меня так, будто я — последний островок здравого смысла, и если я сейчас не пойму — сгорит не только эта тайна, но и что-то в ней самой.

— Ты уже знаешь это. Ты ведь сама это поняла. Эта информация… слишком опасна, чтобы оказаться в чьих-то руках. Особенно если узнает он. Ты ведь знаешь, Анна. Знаешь. Авриал — он не такой, как остальные. Его сила — не просто дар. Она… другая. Она больше. И его амбиции — тоже.

Я вцепляюсь в листы так, что кончики пальцев белеют. В груди всё обрывается, холод накатывает волной, а внутри отчаянно протестует часть, которая не хочет слышать, не хочет верить, что всё настолько сложно, настолько страшно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, хотя уже боюсь услышать ответ. — Я знаю, что авриал Аластор могущественный. Но это же не значит, что он… что он способен на…

Мой голос глохнет на полуслове, обрывается, как сломанная струна. Сердце сжимается, как в кулаке — едва не физическая боль. Я ловлю её взгляд — прямой, тяжёлый, болезненно честный. В нём нет ни иронии, ни привычной маски, только страх. И… знание. Такое знание, перед которым не хочется стоять лицом к лицу.

— Ты ведь сама видела, Анна, — тихо произносит она, — Он забрал Искру у Лиан. А после этого… у других. В Зале Искового Сдерживания.

— Я знаю. Но авриал Аластор не отбирает Искру без согласия, — упрямо возражаю. — Он всегда спрашивает. Всегда.

— Разрешения? — Мойра криво улыбается, в этой улыбке — горечь, нестерпимая и беспомощная. — Разве у тех, кто оказался в ЗИС, был реальный выбор? Ты видела, на что он способен, Анна. Когда авриал чего-то хочет — никто не в силах отказать. Его сила, его давление… это как петля на шее. Да, он спрашивает. Но что это за выбор, если отказ означает смерть или забвение?

Во мне всё сжимается, клокочет тревогой. Я пытаюсь удержать хрупкое равновесие, остаться в разуме, но пальцы дрожат — и чувство вины, и страх, и сопротивление сталкиваются внутри, как волны.

Потому что в чём-то… она права.

Но ведь… не так же всё. Не так.

— Лиан согласилась, — выдавливаю из себя, стараясь говорить твёрдо, — Она сама отдала Искру. Она поняла, что не справится. Это был её выбор.

Мойра приближается ещё на шаг — теперь между нами почти не осталось пространства, только её дыхание и тяжесть взгляда, от которого не отступить. В её глазах уже нет гнева, нет жалости. Там что-то гораздо страшнее: сдержанное, неукротимое отчаяние, словно она пытается удержать меня за край, на котором сама давно висит.

— А если бы она отказалась? Ты уверена, что он бы её отпустил? Что позволил бы жить, зная: нестабильная, опасная, может стать угрозой для всех? Ты же знаешь, Анна. Он не оставляет угроз. Он не прощает риска. Когда он выбирает — вариантов больше нет. Это не свобода. Это приговор, который кажется выбором только на словах.

Я молчу. Воздух в коридоре кажется вязким, как мокрое сукно; каждое слово Мойры будто толкает меня всё глубже в эту невидимую, липкую тьму. Нет. Нет, я не могу так думать.

— Мойра, — тихо говорю, чувствуя, как голос предательски дрожит, — я понимаю твои страхи. Но я работала с ним. Я видела, каким он бывает. Он не чудовище. Он… — я спотыкаюсь на этом слове, потому что даже себе не могу объяснить, что хочу сказать. — Он делает это ради мира. Я верю ему.

Мойра прикрывает глаза, и на губах появляется горькая, почти отчаявшаяся усмешка.

— Ради мира? Анна, ты не видишь всей картины. Его решения — это всегда не только то, что на поверхности. Он строит игру, расставляет фигуры так, как нужно ему. И если ты станешь лишней, если вдруг окажешься не на той стороне — ты даже не заметишь, как сама окажешься на месте Лиан.

Крепче сжимаю лист с переводом. Чувствую, как уходит почва из-под ног, как уверенность тает, будто её никогда и не было. Но где-то глубоко внутри что-то сопротивляется, упрямо шепчет: «Мойра не знает Аластора так, как я». Или пугающая мысль, которой я не хочу касаться: а вдруг и я не знаю его вовсе?

Выпрямляюсь, поднимаю голову и встречаю её взгляд. Пусть сейчас в глазах всё дрожит, но я не отступаю.

— Я всё равно пойду к нему. Если эта информация может спасти жизни, я обязана рассказать ему. Может быть, ты права. Может быть, я ошибаюсь в нём… Но я не могу сидеть сложа руки, зная, что способна предотвратить катастрофу.

Мойра на мгновение замирает, взгляд скользит с моих пальцев, сжимающих лист, на меня. В её глазах сложная, быстрая смена эмоций: облегчение, в котором всё равно слишком много обречённости. Она будто хотела спорить, была готова рваться в бой, но только тихо выдыхает, опуская плечи сдаётся.