— Ты опоздала, — его голос шершавый, усталый, почти насмешливый. Я не знаю, сколько он ждал. Может быть, вечность. Может — ни секунды. Замираю в двух шагах, не давая себе права выглядеть слабой.

— Ты просил — я пришла, — голос выходит хриплым, но твёрдым. — И у меня есть дневник.

Он делает шаг вперёд. Лицо его по-прежнему скрыто, только губы выхватывает свет фонаря — острые, сухие, растянуты в хищной полуулыбке.

— Покажи.

Я медленно протягиваю дневник, но не отпускаю. Он склоняет голову, рассматривает переплёт, оценивает вес, запах, может быть — чувствует мою дрожь. Вся его поза говорит о нетерпении, о хищном ожидании.

— Ты знаешь, что отдаёшь? — спрашивает он вдруг. — Знаешь, что это не просто дневник. Это смерть для кого-то или спасение.

Меня трясёт, но я не позволяю себе отступить.

— Я знаю только одно. Ты поставил мне на шею петлю и вынудил украсть у человека, который… который доверяет мне. И всё это ради книги, в которой, возможно, нет ничего, кроме отчаяния и ошибок.

Он смеётся. Низко, почти беззвучно, — смех сухой, как скрежет песка по стеклу. Не веселье, не насмешка — просто подтверждение того, что всё идёт, как должно.

— Ты удивительно честна, — произносит он с ленцой. — Но честность не поможет тебе, если стезар затянется.

Он протягивает руку, ладонь большая, в перчатке, но пальцы не дрожат — ни страха, ни сомнения. Я не могу больше тянуть — отдаю ему дневник, почти бросаю в руки, как раскалённый камень.

— Вот он. Всё, чего ты хотел. Теперь сними этот чёртов ошейник. Я выполнила свою часть, ты выполняй свою.

Он не отвечает сразу. Пальцы легко сжимают переплёт, он не торопится убирать дневник за пазуху, не спешит исчезнуть в темноте. Он открывает его прямо здесь, при мне, нетерпеливо, грубо пролистывает страницы, выхватывая отдельные фразы, чертежи, записи Мастера. Следит, чтобы всё совпадало, чтобы не обманула. Пальцы у него цепкие, движение резкое, как у человека, который всегда держал в руках оружие, а не книги. А я стою напротив, держусь за шею, словно могу сама ослабить стезар. Воздух глотается рвано, злость и отчаяние смешиваются в горле.

— Доволен? — выплёвываю, не заботясь, как звучит голос. — Забирай, только отпусти меня наконец.

Он медлит, не поднимая глаз. Дневник почти исчезает в складках его плаща.

— Нет. Пока нет. Ты слишком ценная, чтобы вот так просто отпускать тебя.

Слова падают между нами, как лёд в воду — с резким, окончательным звуком. Я слышу их, но не понимаю сразу. Что значит - «нет»? Он… не собирается снимать стезар?

— Что? — спрашиваю тихо, потому что иначе — закричу. — Ты обещал. Сказал — принесу дневник, и ты снимешь. Это была сделка. Сделка!

— Я не лгал, — лениво произносит он, будто уговаривает не меня, а сам себя. — Я просто… передумал.

Делаю шаг вперёд. Не из храбрости — из ярости. Внутри всё пылает: лицо, грудь, пальцы. У меня дрожит голос, дрожит воздух вокруг, и даже небо, кажется, дрожит вместе со мной.

— Ты не имеешь права. Я не твоя. Я не вещь. Я…

— Но ты носишь мой знак, — перебивает он, чуть наклоняя голову. — А значит — принадлежишь. Пока я так решаю.

В этот момент во мне всё разрывается на две части — одна хочет броситься на него, выцарапать дневник, вырвать из рук, вцепиться в горло, плевать на Искру, на боль, на последствия; вторая — парализована, осознаёт всю беспомощность. Я делаю шаг, но он мгновенно отступает, вытягивает руку в мою сторону, будто угрожает ещё сильнее.

— Не делай глупостей. Одно движение — и ты…

— Отойди от неё!

Голос разрывает воздух, как вспышка Искры в кромешной тьме. Низкий, твёрдый, не гневный — безапелляционный. Я поворачиваюсь резко, почти падая на влажную траву, не веря ушам.

Он стоит там. На границе света и мрака. Не тень, не призрак, не шёпот совести — Аластор. Прямо. Здесь. Сейчас.

Мужчина в плаще замирает, не сразу оборачивается. Тело его напряжено, рука чуть дрожит — впервые я вижу в нём тень нерешительности.

— Не делай глупостей, авриал. Её жизнь теперь зависит от моего решения. Один неверный шаг — и она умрёт.

Аластор замирает — я вижу, как в его лице проступает не просто злость, а что-то гораздо опаснее: непонимание, уязвимость, которую он всегда скрывал.

— Что ты сделал?

— То, чего ты не ожидаешь, — почти весело отвечает незнакомец. И вдруг, не давая времени на ответ, щёлкает пальцами.

Всё случается мгновенно. Стезар на шее сжимается, словно ледяная рука сдавливает горло. Воздух вырывается из лёгких, я хватаюсь за металл, но он всё сильнее. Мир дергается, мутнеет — я слышу только, как собственная кровь гудит в ушах.

Где-то сквозь мрак, в отдалении, слышу голос Аластора — яростный, панический, не похожий на него:

— Анна! Нет, не смей…

Но незнакомец уже исчезает в темноте — быстрый, как вспышка, оставляя меня на грани между жизнью и смертью.

Я падаю на колени. Всё сужается до одного: удушье, боль, сталь на коже, чужая сила внутри. Мир качается, отступает — и тут я чувствую, как руки Аластора оказываются на моей шее — горячие, живые, с отчаянной силой в каждом движении. Слышу его голос сквозь рваное, невыносимое удушье — низкий, хриплый, больше похожий на рычание зверя, чем на речь человека:

— Держись, слышишь? Держись, я с тобой, я не позволю…

Он срывает перчатки, сбрасывает их на землю, пальцы вцепляются в металлический обруч, будто в проклятую ловушку, пытается разжать, разломать, сдвинуть хоть на миллиметр. Стезар врезается в кожу, железо сжимает горло, и я едва слышу свой хрип.

— Дыши. Дыши, слышишь? — Его голос срывается, а пальцы всё сильнее, всё глубже впиваются между металлом и кожей, уже до крови, до царапин. Он не отпускает — словно если перестанет бороться, я исчезну прямо у него в руках.

На миг ему удаётся разжать обруч — на крохотный просвет, ровно на один вдох. Я судорожно вдыхаю, ощущая вкус жизни, но стезар тут же снова замыкается, сильнее, чем раньше.

Мир дрожит, пульсирует в красном, всё исчезает, остаётся только жар его ладоней и сдавленный хрип, который уже не похож на дыхание.

— Нет, — шепчет он, совсем рядом, и я вижу его глаза — впервые по-настоящему испуганные, безмерно живые, наполненные болью. - Ты не уйдёшь. Не сейчас. Я не позволю, Анна. Я не позволю тебе умереть, слышишь!

Чувствую, как силы уходят, будто что-то мягко, неумолимо вымывает меня изнутри. Перед глазами темнеет, всё сужается до точки. Я хочу что-то сказать — но язык не слушается, губы не открываются.

В этот момент странным образом становится легко. Вдруг я больше не боюсь — не страха, не боли, не Аластора, не этой ночи. Всё вокруг размывается, становится тёплым, как в детстве, когда ещё можно было поверить, что никто не бросит.

Виктор, прости. Мойра, Элиот… я не успела. Аластор…

Последнее, что чувствую — его руки. Горячие, сжимают меня, не отпускают. Последнее, что слышу — его голос, такой неуверенный, чужой, полный ненависти к себе:

— Не уходи. Не смей уходить, Анна. Пожалуйста…

Хочу улыбнуться, сказать, что всё нормально — что мне уже не больно. Но ничего не выходит. Я растворяюсь в темноте, принимая её, как прощение.

Аластор

Я держу её, сжимаю этот проклятый стезар так, что ногти ломаются, кожа содрана до крови. Металл поддаётся на долю секунды — слышу её судорожный вдох, такой жадный, будто в нём вся её жизнь. Но кольцо снова стягивается. Горло у Анны уже синеет, она захлёбывается тишиной, зрачки уползают в небытие.

— Нет, нет, нет, — я прижимаю её к себе, забывая обо всём, кроме этого хрупкого тела, тяжёлого, как наказание.

Внутри — крик, но он не выходит наружу. Только действие. Выхватываю из внутреннего кармана ручку — старую, стальную, тяжелую, ту самую, которой подписывал приказы на смерть и на жизнь. Держу её, как скальпель. Я всё ещё сомневаюсь — сердце хочет кричать, руки уже знают, что делать.