Оставшись в рубашке и брюках, он вытягивает руки, снимая напряжение с мышц. Мне не оторвать взгляд: под тонкой тканью обрисовывается его фигура, а волосы, чуть отросшие, падают на лоб. Я моргаю, в голове мелькает: Что я делаю, почему я смотрю на него так?..

Прикусываю внутреннюю сторону щеки, отчаянно стараясь не шуметь дыханием. Даже собственное сердце стучит слишком громко. Хочу отвернуться, но не могу. Он слишком живой сейчас. Слишком близко. И слишком… красив.

— Анна, — произносит он вдруг, не оборачиваясь. — Думаешь, я не чувствую, что ты здесь?

Сердце у меня замирает. Делаю полшага назад, но он уже поворачивается ко мне. Взгляд холодный и пронзительный, точно он знал всё с самого начала.

— Что ты делаешь в моём кабинете?

От страха и адреналина у меня сбивается дыхание. Книжный шкаф упирается в спину, пути отступления нет. Я пытаюсь собрать мысли воедино. Аластор… он способен понять всё за пару секунд, и я не могу его обмануть.

— Я… — начинаю тихо, но голос дрожит.

Он подходит ближе, смотрит прямо в глаза. Взгляд острый, словно проникает вглубь меня, выуживая все тайны. Мне кажется, на лице у меня написано моё преступление, а сердце колотится так, что, наверное, слышно в соседней комнате. Я понимаю, что любой звук, любое слово — и он перестанет быть человеком, перестанет быть даже Аластором. Станет авриалом в самом худшем смысле. Стезар на моей шее — не украшение, не память, не символ доверия. Это петля. И если я скажу что-то не то, эта петля затянется. Слишком быстро.

— Анна, — повторяет он почти шёпотом. — Ты что-то держишь за спиной, не так ли?

Чувствую — стезар на шее будто стягивается. Серебро давит, дыхание сбивается, язык становится деревянным. Я должна соврать. Должна выкрутиться. Но я застываю, не могу ни вдохнуть, ни отвести взгляд — ни от его глаз, ни от того, как рубашка облегает плечи, как ткань цепляется за кожу, как ворот расстёгнут, обнажая ямку у горла.

Я прикусываю губу, ловлю себя на том, что хочу знать, что прячется под этой рубашкой. Как пахнет его кожа. Как его руки держат, когда никто не видит.

Стоп, стоп, Анна. Ты с ума сошла? Сейчас? Здесь? Когда всё висит на волоске, а дневник — горящее пятно в ладонях, улика, за которую можно сгореть дотла? Не сейчас. Никогда.

Но мысли не слушаются, упрямо бегут по его телу: по рукам, что обхватили бы меня целиком, по линии ключиц, по губам — неестественно мягким на фоне всей его собранности, на фоне этой военной точности во всём.

Если я сейчас попытаюсь убежать — он меня остановит. Искрой, или сам — не важно, всё равно остановит. Если скажу о дневнике — всё, прощай, Анна, хватит сыгранных ролей, времени мало, а стезар на горле готов хрустнуть в любой момент.

Я пытаюсь дышать. Пальцы судорожно вжимаются в обложку. Всё тело в дрожи — от страха, да, но и от чего-то другого, жаркого, раскалённого под кожей. Смотрю на него, на эту линию губ, на тёмные, упрямо падающие на лоб волосы, и понимаю — всё равно не спасусь ни ложью, ни бегством. И делаю то, чего сама от себя не жду, не потому что хочу сдаться, а чтобы сбить его с толку, выиграть себе секунду.

— Простите… — выдыхаю так тихо, что сама едва слышу, а потом, не отпуская дневник, делаю шаг вперёд, поднимаюсь на носки — и ловлю его губы — неожиданно смело, резко, почти агрессивно. Сердце вырывается из грудной клетки, бешено, без порядка, страх в голове вопит: Ты сошла с ума, Анна, немедленно остановись!

Но я не слушаю. Уже поздно. Я уже внутри этого безумия.

Всё идёт не так, как я ожидала, и, кажется, я это понимаю уже в тот самый миг, когда его губы встречают мои — не отстранённо, не холодно, а с почти невыносимой, тяжелой тишиной. В голове мчится одна-единственная мысль — я хотела лишь сбить его с толку, дать себе шанс на бегство, украсть себе эти секунды, пока он ошеломлён, пока его мысли путаются между подозрением, злостью и — чем ещё? — может быть, даже чем-то похожим на боль.

Он не даёт мне даже шанса отступить. Всё происходит так быстро, что я не успеваю даже опомниться, — рука обхватывает затылок, горячая, сильная, вторая ложится на талию, прижимая к себе. Его пальцы проходят по моей шее, по прядям волос, и внутри меня что-то с глухим треском ломается, потому что я, кажется, никогда не была настолько близко к нему — к человеку, которого, если быть честной, я хотела бы обмануть и спасти одновременно.

Его губы становятся требовательнее, рука на затылке не отпускает, наоборот, тянет сильнее, вторгается в мой воздух. Я хочу вырваться — хочу или должна? — но не могу: жар разливается по телу, всё затопляет одна мысль — это случается на самом деле.

И тут он подхватывает меня на руки, я вскрикиваю, но звук тут же тонет в поцелуе. Он усаживает меня на стол, сметая бумаги, карты и всё остальное. Сердце бьётся так, что я едва успеваю дышать. Его ладонь скользит вдоль талии, прижимая меня к себе ближе, плотнее, другой рукой он всё так же держит меня за затылок, как будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на мгновение. В этот момент внутри меня что-то обрывается, как тонкая струна — вся сложная математика страха, желания, отчаяния, напряжения разом схлопывается до одной острой мысли: я хочу этого так же остро, как он. Мой организм откликается сам, без моего участия, волна жара катится вниз по позвоночнику, бедра непроизвольно сжимаются, дыхание сбивается.

Но потом — резкий укол реальности. Мозг, наконец, пробивается сквозь жар: времени нет. Совсем нет.

Я не могу позволить себе раствориться в нём, позволить себе забыть, что стезар на шее, что дневник прижат между спиной и столешницей, что ещё секунда — и я не смогу уйти. Всё, что я должна сделать — не здесь, не сейчас, не с ним. Мне нельзя позволить себе остаться, даже если тело отчаянно просит другого.

Я резко отвожу лицо, задыхаясь. Аластор останавливается, его губы находятся всего в нескольких сантиметрах. Серые глаза сверкают в полумраке.

— Анна…

Не даю ему договорить — выскальзываю из его рук, пока он ошеломлён. Мои ноги касаются пола, и я бегу к двери, цепляясь за дневник, за собственную дрожь, за последнее чувство контроля. Выхожу — почти выпадаю — в коридор, слышу своё имя, отозвавшееся эхом, но не позволяю себе обернуться. Если остановлюсь хоть на секунду — не уйду уже никогда.

Бегу. Сквозь тяжёлый воздух, сквозь невозможное желание, сквозь всё, что могла бы потерять и всё, что должна сделать. Потому что сейчас мне нужна не страсть, а шанс — один на миллион — спасти себя и тех, за кого я в ответе.

Забегаю в свою комнату, останавливаюсь, опираясь на стол. Дыхание хриплое, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я провожу рукой по губам, они всё ещё горят от его прикосновений, от тех слов, что он не успел сказать. От того, чего я сама не успела понять.

— Нет, — шепчу, прогоняя наваждение. — Не время, думать об этом.

Кладу дневник на стол. Этот маленький предмет — моя цель, то, ради чего я всё затеяла.

Не думать. Не размышлять. Только действовать.

***

Я иду — нет, не иду, а двигаюсь, будто по кромке холодной воды, по инерции, не чувствуя ни ног, ни собственных мыслей, только этот ледяной стезар, который дышит вместе со мной, сверлит кожу и забирает у меня каждый шаг. Снаружи, во дворе Коллегии, ночь кажется ещё глуше и плотнее, чем была час назад: фонари мутные, как будто не светят, а только подчеркивают тьму, трава мокрая, ветер сырой, все вокруг липкое, вязкое, как наваждение. Беседка стоит на том же месте, но теперь я замечаю, как дрожат мои пальцы, как скользит по позвоночнику липкая струйка пота. Дневник сжимается в руке до боли — вся моя жизнь и всё, что я успела потерять, зажато в переплёте.

Тень появляется будто из воздуха — не человек, а сгусток ночи, вырезанный из самой тьмы. Всё во мне сжимается, но я держу дневник крепче, иду вперёд, не позволяю себе ни одного шага назад.