— Ты не понимаешь, что наделал…

— Разве это так страшно? Я… я просто не понимаю тебя, — Элиот вдруг теряет уверенность, голос его становится мягче, беспомощней. — Хотел сделать как лучше…

Но я уже не могу его слушать. Хватаю воздух, разворачиваюсь резко, почти вслепую и бегу прочь. Не слышу, что он говорит вслед, не замечаю, как под ногами скользит холодный камень, как стены расплываются пятнами тени и света. Всё исчезает, кроме одного слова, что вспыхивает внутри, горячим, обжигающим криком: дневник у Аластора.

Аластор.

Останавливаюсь резко, упираюсь ладонями в стену и чуть не оседаю — ноги не держат, не от усталости, а от шока. Холодная каменная кладка под пальцами — как единственное, что ещё можно схватить, чтобы не упасть.

Он не отдаст. Не отдаст дневник… Ни сейчас, когда он думает, что я измотана переводом, ни после того как Элиот сказал ему об этом.

Значит… я должна… украсть его?

Медленно отрываюсь от стены, спина влажная от пота, руки дрожат.

Украсть. У него. У Аластора. Господи…

Сердце уходит в пятки. Я не могу. Не могу даже подумать об этом — о том, как подкрадываюсь, как открываю дверь, как ищу, как ворую у человека, который… Который спас меня. Который не дал умереть. Который… который всё ещё вызывает во мне этот идиотский, неуместный, неумолкающий отклик, будто я…

Да какое это теперь имеет значение? Я в ловушке. На мне стезар. На мне проклятая удавка, которая чувствует каждый мой шаг, каждый мой замысел. Я не могу ждать. У меня есть час. Уже меньше.

И вот тогда, на полном выдохе, приходит следующий вопрос. Самый страшный. Даже если я украду дневник… что потом? Отдам его? Тому, кто поставил мне на шею это… устройство? Тому, кто сказал, что убьёт, если я не принесу?

Замираю. Дышу часто. Слишком часто.

Нет. Нет. Конечно нет. Я не отдам ему дневник. Ни за что. Аластор убьёт меня за это. Дневник, он же так важен…

И в ту же секунду это «нет», эта мысль — живая, искрящаяся, сопротивляющаяся — проникает под кожу. Стезар вздрагивает. Словно услышал. Словно понял.

И начинает… Сжиматься.

Сначала — легко. Как предупреждение. Как чьё-то дыхание на затылке. Потом — сильнее. Сильнее. В ужасе хватаюсь за металл. Давление усиливается — по центру, сбоку, под челюстью. Глоток воздуха превращается в борьбу.

— Нет, нет, нет… — шепчу, хриплю, уже не различая слов. — Я… верну. Слышишь? Верну тебе дневник! Я не скажу. Я не подведу. Я…

Он отпускает.

Я падаю на колени, упираюсь руками в пол, судорожно вдыхая. Ветер свистит где-то за окнами, но я его не слышу. Только собственный кашель, только собственный страх, только вкус меди на языке.

Он слышит. Он следит.

Я поднимаюсь. Медленно. Задыхаюсь, но встаю. И поворачиваю голову — в сторону восточного крыла. Кабинет Аластора.

Он наверняка ещё там. Он почти всегда там. И всё же — я иду.

Я должна.

***

Замираю перед дверью его кабинета, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце лихорадочно колотится, и каждый удар отдаётся глухим эхом в висках. Никогда, даже в самые тревожные, самые отчаянные моменты наших с Виктором расследований, я не чувствовала себя настолько… грязно.

Да, я обыскивала чужие кабинеты, вскрывала чужие письма, кралась по чужим следам. Но то были всегда чужие люди. Незнакомцы, которые скрывали что-то опасное, неправильное. Я никогда не была… предательницей. А теперь — собираюсь войти в кабинет того, кто доверял мне — пусть и с осторожностью, пусть с дистанцией, но доверял.

«А он узнает, Анна, — холодно шепчет мне внутренний голос, — Узнает, и что тогда? Ты не просто украдёшь у него дневник. Ты ещё и отдашь его… Кому? Кто вообще был этот человек в плаще? Кому ты собираешься доверить самое важное, что есть сейчас в Инсоленсе?»

Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я не знаю ответов. Я знаю только, что на шее холодно пульсирует стезар, и этот холод — лучший аргумент, который я когда-либо слышала.

Наконец, я резко отталкиваюсь от стены и берусь за ручку двери. Не заперто. Я едва не смеюсь от облегчения — не знаю, что делала бы, если бы уже сейчас пришлось ломать дверь. Тихо проскальзываю внутрь и аккуратно прикрываю за собой створку.

Внутри тихо, слишком тихо. Ни привычного шороха бумаг, ни его ровного, чуть отстранённого голоса. Только приглушённый свет от настольной лампы, мягко падающий на идеально убранную поверхность стола. Каждый шаг даётся через сопротивление, будто я вхожу не в кабинет, а в чужое сердце — слишком личное, слишком защищённое пространство.

Подхожу ближе. Вспоминаю свой первый день здесь — как стояла тогда перед Аластором, напряжённая, растерянная, полная тревожных вопросов. Он тогда спокойно открыл этот ящик, достал дневник… Вот он. Протягиваю руку, аккуратно, медленно тяну на себя. Заперто. В груди тяжёлым ударом отзывается осознание, что пути назад нет. Осматриваю замок и удивляюсь. Механизм простейший, человеческий, как у антикварных письменных столов в старых библиотеках. Здесь нет Искры, нет магии — лишь простая, почти детская защита. Как будто Аластор… доверял простым вещам больше, чем Искре. Или как будто думал: никому не придёт в голову лезть в это вручную.

Ошибся.

Оглядываюсь вокруг, быстро, нервно, пытаясь понять, чем вскрыть этот чёртов замок. От напряжения едва соображаю. Пальцы в панике перебирают предметы на столе: ручка, бумаги, линейка из какого-то твёрдого металла. Я цепляюсь за неё взглядом, понимаю — подойдёт.

Тонкий конец линейки с трудом вставляется в замочную скважину. Металл тихо скребёт по металлу, я невольно содрогаюсь от этого звука. Ладони влажные, пальцы дрожат, но я заставляю себя двигаться аккуратно.

Он узнает, Анна.

Снова шепчет голос, холодный и тяжёлый, как свинцовый камень. Я отталкиваю его, сосредотачиваясь на замке. Ещё чуть-чуть. Лёгкое нажатие, поворот — и ящик щёлкает, приоткрываясь с болезненной лёгкостью.

Внутри — аккуратные стопки бумаг, свёрнутые карты, шкатулка из серого камня и сверху… дневник. Тот самый, до боли знакомый переплёт, потёртые края, страницы, исписанные рукой Мастера.

Аккуратно беру его, едва касаюсь, будто от моего прикосновения он может рассыпаться в пепел. На секунду замираю, всматриваясь в знакомую поверхность обложки.

И вдруг меня накрывает волна тошноты — резкая, ледяная, отвратительная. Я нарушила все границы, переступила не просто порог кабинета — порог доверия. Сжимаю зубы, дышу тяжело, пытаясь подавить то, что поднимается внутри — отвращение к самой себе.

Не сейчас. Не время размышлять, не время чувствовать, не время слушать совесть. Я буквально заставляю себя думать только о движении: уйти — быстро, тихо, незаметно. Всё остальное подождёт. Потом. Позже. Когда-нибудь, но не сейчас.

Аккуратно закрываю ящик обратно, чувствуя себя воришкой. Пальцы слегка дрожат, когда возвращаю на стол линейку. Дневник прижимаю к груди, ощущая его тяжесть совсем иначе, чем раньше — как украденную вещь, как улику против меня самой.

— Моё дело. Моя ответственность, — повторяю, как заклинание, уже собираясь отойти к выходу. Но в этот миг я слышу шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к двери.

Нет, нет, нет…

Застываю: лицо заливает жаром, а сердце точно проваливается в пятки. Тело опережает разум — я пулей мчусь к стоящему у стены шкафу, прячусь за ним, едва успеваю укрыться, как дверь открывается.

Входит Аластор. Его походка привычно спокойная, но по напряжённости плеч вижу: он вымотан. Волосы чуть растрёпаны, а лицо хмурое, словно затенено усталостью. Однако даже усталость не убирает ту величественную силу, исходящую от него.

Задерживаю дыхание, быстро завожу дневник за спину, будто этим жестом смогу спрятать не только его, но и свою вину. Прижимаю к пояснице — остро ощущая шероховатость обложки и то, как сильно бьётся сердце. Смотрю, как он начинает снимать форму. Сначала — перчатки: стягивает медленно, по одному пальцу, и кладёт на край стола. Потом — плащ, сдвигает с плеч с движением, в котором сквозит усталость, и вешает на крючок у двери. Следом — удлинённый китель, тёмный, с рельефным символом Искры на груди. Расстёгивает его медленно, движениями выученными, механическими, как будто делал это тысячу раз — и ещё тысячу раз сделает.