Лорелин стоит неподвижно. Она не плачет, не падает, не срывается на крик. Только пальцы сжимаются так сильно, что побелели костяшки.

— Заседание окончено, — тихо бросает она, не смотря ни на Кайруса, ни на других. Она приняла это решение, не потому, что согласна с Кайрусом, а потому что практичность звучит легче, чем принципы, когда рушится весь мир.

Анна

Дни шли, сливаясь в одно непрерывное течение, и мне казалось, что само время в Инсоленсе начало замедляться, будто боялось двигаться вперёд. Погода стремительно менялась: небо, недавно бездонно ясное, теперь затягивалось плотными серыми облаками, которые сплетались над горизонтом в тревожном танце. Солнце всё чаще пряталось в тягостном полумраке, а холодный ветер выл по улицам Этериса, проносясь сквозь узкие переулки и покинутые площади. Иногда он казался мне живым, шептавшим о грядущем, которого никто не хотел замечать.

Иногда ночное небо пронзали вспышки молний, белые прорехи, разрывающие темень и отражающиеся на витражах Коллегии. Эти всполохи на мгновение делали мир почти сюрреалистичным: казалось, будто сам воздух содрогался от напряжения.

Мойра исчезла. Никто не знал, что с ней стало, и в Коллегии перестали о ней говорить вслух, как будто упоминание её имени стало табу. Ходили слухи, что она тоже пала жертвой Искряной чумы, но я знала, что дело было совсем в другом.

Для Элиота же её исчезновение стало ударом, выбившим его из прежнего состояния уравновешенности. Он старался держать лицо, оставаться всё тем же добрым, внимательным, готовым в любую минуту помочь товарищам. Но за вежливой улыбкой крылась тень, невидимая другим, но очевидная мне. Она росла с каждым днём, отравляя его искреннюю доброту. Я замечала, как он подолгу сидел над чашкой шевара, даже не делая глотка, а его руки дрожали, когда он говорил. Голос терял обычную уверенность, и внутри меня всё больше укреплялось предчувствие беды.

За последние дни восемь стражей оказались заражены. Четверо из них добровольно отдали свою Искру авриалу. Трое отказались, и их отправили в Зал Искового Сдерживания. Какую участь они там обрели, я не знала. Мелькали лишь шёпоты о том, что их называли «забвенными». Но страшнее всего для меня оставался тот случай, который я наблюдала лично.

Это случилось утром — обычным, почти тёплым, если верить погоде за стеклянной стеной рефектория. Я сидела за дальним столом, с чашкой шевара, смотрела, как Элиот — как всегда — выбирает себе пирожок с таким сосредоточенным выражением, будто от этого зависел исход всей миссии. Воздух был насыщен ароматом — хвоя, специи, свежий хлеб, немного сирени от растений у стен. Всё было почти спокойно. Почти.

Пока что-то вдруг не щёлкнуло в глубине воздуха.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Только почувствовала, как внутри что-то натянулось, как струна. В ту же секунду — взрыв.

Ослепляющий свет — резкий, ярко синий, обжигающий глаза. Волна ударила по помещению. Она отбросила столы — с грохотом, с треском, с лязгом. Один из них перелетел через весь зал и врезался в колонну. Шевар расплескался в воздухе, как кровь. Кто-то закричал. Кто-то пригнулся. Я замерла. Элиот уже поднялся, закрывая меня собой.

В эпицентре хаоса остался один — совсем молодой страж. Он был высоким, нескладным, с едва оформившейся фигурой юноши, ещё не привыкшей к весу брони. Щёки — чуть тронуты веснушками, волосы светлые, растрёпанные. А лицо… оно было искажено болью. Тион — совсем недавно прошедший испытания, гордо получивший свою первую форму, с еще непривычно прямой спиной и лицом, в котором читалась смесь восторга и благоговейного трепета перед тем, что значит быть стражем.

Теперь он стоял в самой середине разрушенной симметрии столов, а Искра вокруг него пульсировала: беспорядочная, агрессивная, рвущаяся наружу. Он трясся, будто в лихорадке. Глаза не фокусировались. Кожа — в прожилках, словно под ней полыхал внутренний пожар. Он пытался что-то сказать, но рот двигался без звука.

Аластор появился мгновенно. Я даже не поняла, откуда. Просто — был. Уже рядом. Его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что воздух встал.

— Назад. Все.

— Нет, пожалуйста! — крикнул Тион. — Авриал Аластор… не надо! Я… я справлюсь! Не забирайте! Не сейчас! Я держу!

Голос Тиона срывался, стал высоким, почти детским. Он дрожал всем телом, сжимая руками грудь, будто мог удержать Искру внутри, будто можно было заткнуть собой лаву. В его глазах стоял ужас — живой, настоящий. Никогда раньше я не видела, чтобы кто-то так просил жить.

Но было уже слишком поздно. Я почувствовала это раньше, чем увидела — вторую волну. Искра вздрогнула, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

И она взорвалась.

Не свет — ярость. Слепая, безжалостная. Стены рефектория затряслись, как при землетрясении, воздух загудел, стеклянные панели над нами вспыхнули переливами и начали трескаться. Искра вырвалась из тела Тиона, как хищник из клетки, и рванула во все стороны, ударяя, дробя, сбивая с ног.

Я не успела вскрикнуть. Элиот закрыл меня — всем телом, одной рукой вжал в спинку лавки, в другой — уже пульсировал щит.

Аластор поднял руку. Резко.

Вспышка.

Не ослепляющая — звук. Тяжёлый, как звон скручиваемого металла. Искра Тиона натолкнулась на невидимую границу, на барьер, вспыхнула по его контуру, вздрогнула — и схлопнулась. Словно кто-то сжал кулак вокруг молнии. Всё внутри зала погасло — огонь, движение, даже воздух будто застыл.

Тион задыхался. Стоял внутри круга. Маленький, сгорбленный, и всё ещё пульсирующий изнутри. Он паниковал, он чувствовал, что Аластор пришёл за ним. Что выбора больше не было.

— Нет… нет, прошу. Я не дам! Я не позволю! Я справлюсь! — он резко дёрнулся, попытался вырваться. Шаг — два — и он бросился к ближайшему выходу, будто мог успеть, будто это было возможно.

— Он не согласен! — крикнул кто-то совсем рядом.

Аластор поймал Тиона за плечо. Одним движением. Без усилия.

— Не трогайте меня! — молодой страж отчаянно вырывался, бил его кулаком в грудь, толкал, визжал — не от боли, от ужаса. — Не надо! Это моё! Моё!

— Ты уже не можешь её удержать, — тихо, но жёстко произнёс Аластор. Он сжал пальцы. Прижал Тиона к стене. Жёстко. Почти грубо.

Тион всхлипнул.

— Прошу… я же…

— Прости.

Слово прозвучало, как печать.

Ладонь Аластора коснулась его груди — точно, резко, с силой. В этот миг он не выглядел человеком. Его лицо не было жестоким, нет — беспощадно ровным. Как у палача, который похоронил себя вместе с последним приговором.

Искра вырвалась из тела Тиона неохотно. Сцепившаяся, сопротивляющаяся, пульсирующая, как сердце. Она билась в воздухе между ними, извивалась, искала, куда вернуться — не хотела уходить. Тион закричал — нет, заорал, надрывно, в уши, в сердце, на всю Коллегию:

— Отпусти! НЕ ЗАБИРАЙ!

Но Искра уже двигалась к ладони Аластора, тянулась, будто в последний раз искала тепло, искала приюта — и всё равно сгорела. В зале наступила тишина — мёртвая, невыносимая.

Тион осел вниз, сполз по стене, уронив голову, тяжело дышал. Он жив, да — но это дыхание в пустоту, слишком ровное, слишком тихое. Плечи больше не дрожали. Взгляд — пустой. Не от боли, не от смерти. Просто больше не его.

Аластор выпрямился. Стоял молча. Долго. На руке всё ещё мерцал след Искры — и на лице — ничего. Ни триумфа, ни сожаления. Только лёгкая, почти незаметная дрожь в пальцах.

И он ушёл. Не обернувшись.

Я не двигалась. Не могла. Только гул в ушах — тяжёлый, как будто Искра продолжала вибрировать где-то глубоко под кожей. Я слышала, как кто-то плакал — громко, всхлипывая, без стыда. Кто-то звал Тиона по имени, но он не отвечал. Не потому что не слышал. Потому что всё в нём уже отвечало кому-то другому. Или — ничему.

Я моргаю — и рефекторий исчезает. Взрыв — исчезает. Крик Тиона — исчезает. Возвращается тишина беседки, спрятанной в глубине сада Коллегии, где листья шуршат на ветру, а в воздухе висит аромат увядающей сирени и тёплой древесной пыли.