«Нет, Анна, я слишком занят, чтобы устраивать тебе ночной уют». Или, может быть: «Да. Потому что я знал, что ты останешься в этой беседке, уставшая и слишком упрямая, чтобы попросить помощи».

А может, вообще ничего бы не сказал. Ушёл, как всегда, растворившись в своих делах и своей ответственности, ни разу не оглянувшись.

Отвожу взгляд в сторону фонтана. Вода в нём теперь мутная, на дне осела пыль после толчков. Поверхность дрожит, но не от землетрясения — от сквозняка, от моих мыслей. Я вдруг замечаю: сама вся дрожу. Не телом, — внутри, так что никто не заметит. Только я.

Улыбаюсь про себя — очень тихо, почти с насмешкой. В мире рушится порядок, лайры, барьеры, Искра, чума, а я стою и думаю о пледе. Конечно, не в пледе дело. А в том, что кто-то увидел меня не в броне, не в бою, не в работе. Кто-то не стал добивать, не стал упрекать, не стал использовать слабость. Просто — укрыл.

А это… ломает куда глубже любого удара.

Потому что если даже такие, как Аластор, способны — хоть раз, хоть в тени, хоть случайно — позволить себе заботу, пусть неуклюжую, пусть невыносимо тайную, тогда, выходит, у этого мира всё ещё есть шансы. Пусть микроскопические, пусть на тончайшей грани, пусть над самой кромкой пропасти — но есть.

Я выпрямляюсь. Плед сползает с плеч, и я ловлю его, складываю — слишком быстро, слишком небрежно, но в этом небрежении что-то похожее на внутренний ритуал. Забираю с собой не как доказательство, не чтобы потом предъявлять себе или кому-то ещё: «Смотри, заботились». Нет. Просто как память. Как якорь, который не позволит уйти совсем в чужую боль, если вдруг накроет.

Шаги по камню становятся ровнее. Я иду — не убегаю, не ищу никого, просто двигаюсь вперёд, потому что это единственное, что умею делать по-настоящему: шаг за шагом, сквозь трещины, вибрации, остатки страха. Дойти до той точки, где земля под ногами хотя бы на миг кажется твёрдой. Пусть ненадолго.

И тут, в этой новой ровности, в самый неожиданный момент — словно меня кто-то резко толкнул в бок — приходит мысль:

А почему я вообще решила, что это был он?

Сердце сбивается с ритма, будто подпрыгивает на месте. Что за бред? Чёрт, Анна, что ты себе на придумывала? Аластор, авриал всех авриалов, гроза совещаний и ритуалов, ночами разносит по территории пледы? Я всерьёз поверила, что он мог… что ему не всё равно?

Да что за глупость.

— Вот дурочка, — бормочу себе, почти зло, специально, чтобы ударить поглубже. Чтобы выбить иллюзию, пока она не проросла слишком далеко.

Ты просто хочешь так думать. Вот и вся магия. Просто хочется верить, что за этим каменным лицом есть нечто человеческое — что оно откликнулось именно на тебя. Иллюзия как способ выжить в этом чужом беспорядке.

Но почему? Почему именно он? Почему мне так важно, чтобы это был он?

И вдруг — резкий, ледяной страх. В руках плед становится колючим, будто сразу тысяча крошечных иголок укололи пальцы: только бы не туда. Не думать. Не сворачивать на этот поворот.

Нееет. Нет-нет-нет. Не туда. Не туда, Волевская. Не туда.

Потому что если туда — всё сдвинется, и назад пути уже не будет. А мне ещё нужен покой, хоть капля устойчивости, хоть миф о контроле. Пока не рухнет всё окончательно.

Я ускоряю шаг, почти сбегаю по дорожке между кустами, будто могу убежать не только от этой мысли, но и от пледа, и — самое главное — от самой себя.

Магистрат

В круглом зале Магистрата, где стены отделаны тёмным, почти чернильным камнем, собирается совет. Свет ламп, обычно яркий и устойчивый, сегодня мерцает тускло, будто сам отражает те тревоги, о которых все думают, но не решаются сказать вслух.

Магистр Лорелин сидит во главе длинного стола. Её тонкие пальцы едва заметно дрожат, но лицо остаётся строгим, непроницаемым. Всё, что происходит последние недели, выбивается за пределы привычного порядка Инсоленса. Сейчас она должна озвучить решение. Дать направление.

— Мы не можем больше игнорировать происходящее, — её голос разносится по залу. — Сначала странное поведение лайр. Теперь землетрясение. — Она делает паузу, позволяя словам осесть, проникнуть в сознание каждого. — Природа подаёт знаки — мы обязаны на них реагировать.

По залу проносится глухой ропот. Кто-то откашливается, кто-то тихо шевелит бумагами, словно это поможет сдержать растущее напряжение. На лицах — не паника, нет. Привычка к власти даёт им выносливость. Но в глазах мелькает то, что никто не хочет произносить вслух: система даёт трещину.

— И это не всё, магистр Лорелин, — медленно произносит Летус, высокий и худощавый советник. Он тяжело вздыхает, опуская взгляд на бумаги перед собой. — Число заболевших Искряной чумой растёт. Скоро это станет эпидемией. Мы можем потерять контроль.

— Сколько случаев на этот момент? — спрашивает Лорелин. Уже зная: ответ не принесёт ничего хорошего.

— Более пятидесяти новых случаев за последние две недели. И это только те, кто признался в симптомах, — Летус переводит взгляд на остальных членов совета. В его голосе звучит не усталость, а уже тревога. Несколько советников встречают его взгляд скептически, но молчат. — Уверен, многие скрывают своё состояние. Боятся репрессий.

— Но как такое возможно? — спрашивает Эледра, одна из младших советников. Тонкие пальцы нервно перебирают серебряный кулон у горла — она всегда держится за него в минуты тревоги. — Мы считали, что Искряная чума уничтожена… Что-то должно было изменить баланс. Что-то вызвало её возвращение.

Лорелин поднимает руку. Простой жест, но в нём — безапелляционная сила.

— Неважно, как это стало возможным — важно, что нам делать сейчас. Мы не можем позволить болезни распространиться. Любая вспышка среди силестин опасна. Но Искряная чума… это катастрофа. Меры нужны немедленно.

В зале повисает тяжёлое молчание. Оно не просто давит. Оно предвещает: любое решение повлечёт последствия. Возможно, страшнее самой болезни.

Летус качает головой.

— Нужно найти источник. А он глубже, чем мы думаем. Лайры, землетрясения… теперь болезнь. Всё это симптомы. Но что стоит за ними?

Магистр медленно выпрямляется в кресле. Взгляд пересекает зал. Останавливается на Кайрусе. Тот сидит чуть в стороне. Спокоен. Лицо безмятежно, словно происходящее его не касается. Холодные черты неподвижны. Ни тревоги, ни даже тени беспокойства. Тонкие пальцы касаются рукояти трости — лёгкое, почти задумчивое движение придаёт его облику элегантную строгость.

— Кайрус. Как обстоят дела в шахтах Артаала? — голос Лорелин звучит осторожно. Но под маской спокойствия слышится требовательность.

Кайрус медленно поднимает глаза. В уголках губ — лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— В шахтах всё под контролем, магистр. Работы идут в обычном режиме. Система безопасности функционирует как положено. Нарушений не зафиксировано.

Он чуть разводит руками — жест открытый, уверенный, словно приглашает каждого лично убедиться в его словах.

Летус слегка подаётся вперёд, глядя на бумаги перед собой.

— Тогда как объяснить рост цен на андамарины? — спрашивает он. Голос не резкий, скорее деловой. — Спрос увеличился? Или произошли изменения в добыче?

По залу пробегает лёгкое движение. Несколько советников переглядываются, но никто не вмешивается.

Кайрус поднимает глаза, взгляд спокоен.

— Цены меняются постоянно. Возможно, это связано с колебаниями рынка. Или с тем, что андамарины начинают воспринимать как стратегический ресурс, — он чуть склоняет голову. — Покупатели осознают их настоящую ценность.

Летус кивает, задумчиво скрещивая руки.

— Понимаю. В любом случае, за переменами лучше следить.

Лорелин не отвечает сразу. Её глаза скользят по лицам совета, фиксируя едва уловимые изменения в выражениях: кто-то напряжён, кто-то вглядывается в Кайруса, словно пытается прочесть, что скрыто за безупречной вежливостью. Но Кайрус, как всегда, идеален. Ни складки на мантии, ни вздёрнутой брови — его ровность пугает больше, чем тревога.