— Да… — отвечаю, не глядя ему в глаза. — Она ведь никогда раньше не пропадала вот так, без предупреждения?

Он качает головой.

— Нет. Даже когда с ней случались какие-то… неприятности, Мойра всегда появлялась. Или хотя бы кто-то знал, где она. Сейчас — никто. И это меня тревожит.

Чувствую, как внутри всё съёживается, сжимается в холодный, скользкий клубок, который трудно даже назвать страхом. Скорее, это непереносимая вина, из которой нет выхода. Я знаю почему ушла Мойра и знаю, что если скажу хотя бы половину правды, Элиот перестанет доверять не только ей, но и себе. В этом его мире предательство не просто слово, а вырванный кусок судьбы.

Он ждет ответа, но я только делаю вид, что изучаю дневник, будто сейчас там отыщу волшебную строку, которая всё объяснит. Я бы хотела сказать: «Не волнуйся, с ней всё будет в порядке.» Хотела бы, но знаю, что не умею лгать Элиоту, не так, чтобы не выдать себя хотя бы глазами.

— Думаю, ей просто нужно время, — говорю наконец. — Мойра просто устала. Она… слишком много брала на себя.

Он опускает взгляд, пальцы скользят по гладкой, чуть влажной от тумана поверхности стола. В этом движении — боль, которая не нуждается в словах.

— Да. Мы все устали. Весь этот город… Коллегия… все мы, как будто ходим по самому краю, не зная, когда провалимся. Но ты, Анна… ты особенно. С этим дневником, который держишь так, будто без него дышать не можешь.

Он пытается улыбнуться, но получается горько. В глазах нет обвинения, только страх — за меня, за нас, за всё, что ещё может рухнуть.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он, и голос его вдруг становится твёрже, как если бы решился защитить меня, даже если я буду этому сопротивляться. — Ты уже не спишь ночами. Ты ничего не ешь, кроме этих бесконечных чашек шевара. Ты постоянно ищешь, переводишь, думаешь…

Я отмахиваюсь, как от назойливой мухи. Воздух вокруг кажется ещё гуще, давит на виски, сердце начинает стучать чаще.

— Я не могу сейчас отдыхать, — бросаю резко, хотя голос срывается. — Ты же видишь, что происходит. Я должна закончить перевод, я… Мы должны найти способ остановить всё это, пока не поздно. Я должна помочь.

— Но если ты сломаешься — кто поможет тебе? Кто поможет всем нам? Тебя ведь здесь никто не заменит.

Вскидываю голову, чувствую, как во мне вспыхивает злость, усталость, упрямство — всё разом, будто мои чувства сговорились защитить меня от заботы.

— Отдохну потом. Не могу сейчас. Времени слишком мало, Элиот. Ты же сам видишь, что происходит. Если не найти решение, если не найти способ закрыть разрыв… всё закончится. Я должна, понимаешь? Должна.

Он качает головой, упрямо, почти по-детски.

— Ты ничего не должна. Ты уже сделала больше, чем могла. Позволь себе передохнуть. Пусть хоть час — ты не думаешь о дневнике. Хотя бы притворись, что веришь, что ещё есть завтра.

— Завтра может не быть, — шепчу. Пальцы судорожно сжимают страницы, как будто я держу на них не просто текст, а свою жизнь. — Я видела, как Тион просил не забирать у него Искру. Видела, что делает этот разрыв. Я не могу закрыть глаза, не могу притвориться, что всё не на грани. Пойми, я не герой. Я просто… если у меня есть шанс, если хотя бы один, я обязана его использовать.

Он смотрит на меня пристально. Так, будто считывает не слова, а всё, что за ними. Вздыхает. Долго. Тяжело. Как человек, который привык держать мир за щит — и вдруг понял, что сам не в силах его остановить.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Но я поговорю с авриалом. Скажу, чтобы он начал тебе доплачивать за ночные смены и бессмертный героизм, — устало улыбается, пытаясь сгладить напряжение.

Смех рождается внутри не потому, что смешно, а потому что абсурдность ситуации достигает почти комического предела. Аластор, платящий мне? Вот прямо серьёзно — как наёмному сотруднику, за переработки, за ночные смены и бессмертный героизм? Да он мне до сих пор даже не объяснил, на какой я у него ставке: доброволец, заложница, переводчица по совместительству или ходячий риск. Его «зарплата» — это иногда право дышать, иногда — пауза между приказами.

Если бы Элиот только знал, что Аластор мне не платит вовсе. Не то чтобы я ожидала контракта с премиями и обеденным перерывом, но само представление о том, как авриал вычитывает мои часы и дописывает пару золотых за ночные смены — это уже почти фарс.

Ох, Элиот… качаю головой, не вслух, но с таким внутренним эхом, что он, кажется, улавливает его без слов.

— Ладно. Обещаю. Только ещё пару страниц, а потом спать.

Элиот смотрит так, будто знает: пара страниц у меня это как «ещё один глоток» у тонущего. Но не спорит, просто встаёт медленно, будто опасаясь спугнуть что-то хрупкое между нами, и проводит ладонью по доске стола, по которой только что скользили его пальцы, оставляя на влажном дереве невидимые дорожки.

— Мне нужно идти, а ты… береги себя Анна, — произносит тихо, почти на выдохе, и в этой фразе слышится целый невысказанный пласт. Не только про сон, не только про ужин, но и про все линии разлома, на которых мы балансируем.

Он задерживается, будто хочет что-то добавить, но не решается. Потом коротко, почти незаметно кивает, и его тень скользит по туманному полу беседки, растворяясь в вязком полумраке.

Я снова одна. Всё вокруг будто густеет, наполняется вязкой тревогой и странным, тихим облегчением: Теперь я могу не делать вид, что сильная. Теперь можно просто остаться здесь с дневником, с этим ужином, с парой страниц, которые всё равно никогда не закончатся.

Я содрогаюсь от резкого порыва холодного воздуха. Вяло моргаю, приходя в себя, и лишь спустя пару секунд понимаю: я задремала. Прямо в беседке. Сидя. В той же позе, в которой, кажется, провела весь день.

Плечи затекли, спина болит, пальцы онемели, словно я до сих пор сжимаю карандаш. Только карандаша нет. Равно как и света. И… дневника.

Перевод… Дневник… Где дневник?

Резко вскидываюсь — едва не сбиваю скамью — она скрипит подо мной. Мгновенно наклоняюсь, оглядываю тёмные доски пола, щупаю под скамьёй, трясу плащ — ничего. Его нет. Просто — нет.

— Нет, нет, нет, — шепчу, и голос дрожит.

В груди поднимается паника. Плащ слетает с плеч. Я дрожу, сжимая зубы, не от холода даже — от ужаса. Он не мог просто исчезнуть. Кто-то забрал его.

И тут в голове вспыхивает образ.

Элиот.

Он ведь был последним, кто меня видел. Кто сидел со мной здесь. Кто проводил. Кто говорил:

«Тебе нужен отдых, Анна»

Он мог… Мог? Забрать дневник, пока я спала?

Не задерживаясь ни на миг, выскакиваю из беседки и бегом лечу в сторону Коллегии. Я почти ничего не вижу вокруг: ни колеблющихся огней ламп, ни тёмных силуэтов облаков на фоне ночного неба. Во мне лишь лихорадочная мысль: «Если дневник попадёт в чужие руки — это катастрофа». Сердце рвётся из груди, а руки дрожат от страха и ярости.

И вдруг, слышу за спиной лёгкий шорох. Прежде чем успеваю обернуться, меня грубо хватает чья-то рука, и одним стремительным движением прижимает к себе.

Сердце мгновенно переходит в режим паники. Инстинктивно дёргаюсь, пытаясь освободиться, но тут же на шее ощущаю что-то холодное — оно смыкается с металлическим лязгом, и я замираю. Мир вокруг проваливается в безмолвие. Тот, кто меня держит, делает это беспощадно, его дыхание обжигает ухо, когда он склоняется к моему лицу.

— Не дёргайся, — шипит низкий голос, спокойный и жуткий одновременно. — Это не убьёт тебя… пока.

Пульс так бешено стучит, что мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Но вместе со страхом во мне вспыхивает протест — я ненавижу быть жертвой. Резко поворачиваю голову, пытаясь разглядеть нападавшего, хотя движение даётся с трудом.

— Кто ты?

Мгновение, и мне кажется, что всё вокруг сузилось до этой точки контакта: железа на шее, горячего дыхания у самого уха, крепких пальцев, вонзившихся в плечо. Чувствую, как сжимаюсь внутри в тугой узел, и одновременно весь организм взрывается напряжением, если не вырваться сейчас, не сделать хоть что-то, дальше будет только хуже.