— Я понимаю, как это звучит. Но не переживай. Скоро. Ты узнаешь…

Боль в его голосе ударяет во что-то глубоко внутри меня. Дыхание сбивается, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Я не успеваю спросить, что он имеет в виду, — всё уже сказано его глазами.

— Узнаешь, Анна, — повторяет он, и голос его дрожит. — И тогда я попрошу тебя об одном.

Он медленно опускает руку, но взгляд не отпускает меня, держит, как якорь, не позволяя уйти от этой боли, от этой просьбы.

— Я прошу тебя… когда это случится, верь мне. Пожалуйста. Доверься. Даже если это будет сложно. Даже если всё внутри тебя будет кричать об обратном.

Смотрю на него, и внутри всё сжимается, потому что в его голосе звучит не приказ — мольба. Та, что рвёт сердце. Хочу спросить, что именно он скрывает, хочу докопаться до сути, но его взгляд, полный решимости и тихой, почти незаметной грусти, останавливает меня.

Я не могу ответить сразу. Слова путаются в горле, но, кажется, он и не ждёт ответа — или боится его услышать. Молча смотрю на свои руки: серебристые нити, будто пульсируют в такт сердцу, разгораются, когда я вдыхаю глубже, угасают, когда замираю, почти не дыша. Они теперь со мной, как его просьба, как его взгляд. Мне страшно от этой близости. Страшно и… удивительно спокойно.

— Я не знаю, смогу ли, — выдыхаю честно, потому что притворяться уже бессмысленно, — но… попробую. Потому что теперь иначе не получится.

Вижу, как уголки его губ чуть трогаются — не улыбка, скорее что-то похожее на облегчение или на боль, от которой наконец отпускает. Он кивает, очень медленно, будто соглашается с чем-то внутри себя.

Тишина между нами снова делается полной, наполненной этим новым, неведомым светом — не Искрой, не страхом, а каким-то совсем другим, тонким чувством. Усталость наливает плечи тяжестью, но больше не хочется сдерживаться.

Я не выдерживаю и прислоняюсь лбом к его плечу, как ребёнок к руке взрослого. Закрываю глаза, вдыхаю — рубашка пахнет дождём и чем-то почти забытым, таким домашним, что щемит сердце. Он молчит, но не отстраняется — только крепче обнимает, чуть покачивает, словно знает, что это единственное, что может сейчас сделать для меня.

А в голове — тишина, в которой всё ещё звучит его голос: «Доверься мне. Даже если всё внутри тебя будет кричать об обратном».

Аластор

Стою в тени ниши у бокового входа зала городской администрации Кадора и чувствую, как напряжение в воздухе постепенно сгущается, будто я оказался в тесном, лишённом кислорода пространстве. Пустых слишком много — они занимают каждый свободный клочок зала, тесно прижавшись друг к другу, почти не дыша, словно пытаясь вытеснить саму мысль о том, зачем их сюда собрали. Смотрю на их лица — бледные, тревожные, с плотно сжатыми губами и глазами, горящими глухим недоверием.

За трибуной стоит Кайрус Севель. Министр. Куратор шахт. Бывший союзник, а теперь расчётливый партнёр, в компании которого невозможно расслабиться даже за бокалом крепчайшего ксарея. Он всегда оставляет после себя холодный след неопределённости — даже улыбка его напоминает узкую щель между камнями, через которую никогда не разглядеть правды.

Его голос льётся тихо и чётко — слишком спокойно для того, что он собирается сказать. И я заранее знаю, какими именно словами он решит преподнести эту новость. У него всё выверено до последней буквы, до последней паузы — и в этом вся его сила и вся его опасность.

— Пустые. Жители Кадора, — говорит Кайрус, проводя тяжёлым, равнодушным взглядом по толпе пустых, будто измеряя их на вес и на полезность. — Времена требуют мер. Добыча андамаринов, питающих наши дома, транспорт и саму жизнь, серьёзно затруднена. Резервы стремительно пустеют, и последствия этого, уверен, всем вам понятны.

В зале стоит молчание. Оно тяжёлое, вязкое, пронизанное глухой тревогой. Вижу, как кто-то из пустых сжимает руку стоящего рядом человека, как у женщины в первом ряду дрожат пальцы, бессознательно теребя ткань шали. Чувствую, как глухо, размеренно начинает стучать в груди собственное сердце, и мне не по себе от того, что будет дальше.

— Магистратом было принято решение: с завтрашнего дня аннулируется закон о свободе и неприкосновенности пустых. Один человек из каждой семьи обязан добровольно явиться в здание Магистрата в Этерисе для распределения на работу в шахты Артаала.

Мгновение полной, почти нереальной тишины, затем зал взрывается голосами:

— Что значит обязан?!

— Добровольно? Да это же принуждение!

— Мы не пользуемся Искрой! Нам не нужны ваши камни!

Голоса усиливаются, сливаются в один гул; от стен отскакивает тяжёлая волна гнева и страха. Толпа встаёт, как стремительное цунами, готовое разбиться о скалы.

Кайрус не двигается. Он возвышается над залом, прямой и статный, словно вырезанный из того же камня, что и стены Этериса. Перед ним, как тёмная стена, выстраиваются стражи Магистрата. Их лица закрыты, но я знаю, что они думают. Это приказ. И они выполнят его — не потому, что верят, а потому что это долг, который мы все привыкли нести, даже если внутри что-то рвётся на части.

Пустые кричат всё громче, начинают двигаться к трибуне. Напряжение, копившееся в них годами, рвётся наружу одним взрывным потоком. Я вижу лица — страх сменяется отчаянием, отчаяние перерастает в гнев.

Кайрус медленно поднимает руку, привлекая внимание толпы. Сама его манера действовать в таких обстоятельствах вызывает холодное раздражение: он словно хищник, играющий с загнанной жертвой. В его взгляде нет ни капли сомнения или сочувствия, только расчёт и холодная удовлетворённость тем, что всё идёт именно так, как задумано.

— Работа в шахтах будет вестись посменно. Каждая семья обязана предоставить одного трудоспособного члена. Отказ будет трактоваться как нарушение гражданского долга.

— У нас нет долга перед вами!

— Мы не ваши рабы!

— Пусть силестины спускаются в шахты! Их сила — их проблема!

Толпа приходит в движение. Волнение перерастает в неконтролируемый гнев, в глазах пустых появляется не просто протест, а открытая ненависть к тем, кто стоит за трибуной и молча прикрывается властью. Стражи тут же занимают позиции перед Кайрусом, их лица застывают за масками невозмутимости, руки уже крепко держат дубинки.

Кто-то из пустых резко обращается к капитану Рейну, стоящему в переднем ряду стражей:

— А ты, капитан? Ты ведь тоже пустой!

Маркус стоит как влитой. Спина — идеально прямая. Форма сидит, как должна. Символ Искры — холодный, не вызывающий. Но я вижу, как он сжимает челюсть, вижу, как пальцы в перчатке стискивают дубинку. Он не отвечает — не потому что не хочет, а потому что не может. Любое слово сделает его чужим — для одной из сторон. А он всё ещё пытается остаться в обеих.

— Твой брат — пустой! Твоя семья живёт здесь, среди нас! Ты пойдёшь в шахты или будешь прятаться за своим мундиром?

Толпа подхватывает слова, и волна криков становится оглушительной:

— Капитана Рейна тоже в шахты!

— Пусть идёт первым!

Крики перерастают в яростный, неуправляемый рёв. Эмоции закипают, лица искажаются от гнева и отчаяния. Это больше не встреча, это уже бунт, стихия, готовая сорваться с поводка.

Стражи резко выдвигаются вперёд, вытесняя толпу, выставляя искровые барьеры, выталкивая толпу назад. Слышатся громкие команды:

— Прекратить немедленно! Любая агрессия будет расцениваться как преступление против магистрата!

Смотрю на Кайруса. Он по-прежнему неподвижен. Ни тени волнения, ни капли напряжения. Он стоит, слегка приподняв подбородок, на лице мелькает едва заметная тень холодной, почти насмешливой улыбки. Будто вся эта сцена — всего лишь небольшая, забавная для него игра, исход которой ему давно известен.

Делаю шаг из тени, чувствуя, как гул толпы на мгновение оседает, а затем почти мгновенно стихает вовсе. На меня устремляются сотни взглядов — в них страх, надежда, злость, ожидание, целая буря эмоций. Слышу, как стражи негромко отходят, открывая пространство. Кайрус тоже смотрит с холодной заинтересованностью, словно проверяя, каким будет мой ход. Взгляд Рейна — тяжёлый и тёмный, полон скрытой горечи.