Мои щёки вспыхивают. Я стараюсь отвести взгляд, но он мягко поднимает мою руку — жест осторожный, деловой, и всё же кожа под его пальцами горит.

— У тебя две обязанности. Первая: стоять ровно в центре. Вторая: не паниковать. Паника сжимает каналы, вгоняет боль глубже. Я буду здесь каждую секунду.

— А… — голос предательски дрожит, — вы делали это раньше?

Он замирает, будто взвешивает правду.

— Нет. Ты первая.

Его слова мгновенно пробуждают во мне странную смесь волнения и страха. Это ощущается так лично, почти интимно — я буду первой, кому он передаст часть себя, своей Искры. От этой мысли по коже пробегает дрожь, и я судорожно сглатываю.

— Готова?

Снова кивок. Что за дурацкое слово — «готова». Как можно быть готовой к тому, чтобы чья-то живая искра вошла в тебя?

Аластор медленно подводит меня к центру комнаты, где на полу светится тонкими серебряными линиями круг символов. Я подхожу ближе. Кончики пальцев почти касаются его ладони. Тепло. Настоящее. Не Искра — человек.

— Что я должна сделать?

— Довериться.

Он смотрит в глаза, не моргая, не пряча ни страха, ни усталости, ни силы. Я стою, впиваясь пятками в камень, будто пытаюсь укорениться — хоть на мгновение. Свет вокруг будто дрогнул. В круге — рябь. Не физическая, но я чувствую, как будто всё вокруг меняется: звук становится тише, цвет — глубже, воздух — гуще. Рунные линии вдоль круга начинают медленно светиться, будто впитывая пульс наших шагов, дыхания, намерения.

— Если станет больно, не отступай. Мы пройдём это вместе.

Хочу спросить, насколько больно, но не успеваю. Потому что в следующий миг Искра касается меня. Не вспышкой. Теплом. Глубинным, тянущим, как будто часть меня вытаскивают наружу, чтобы сплести заново, в другом порядке.

И всё исчезает — кроме него, круга и горящего внутри света.

— Постарайся расслабиться. Сначала — связь дыхания. Повтори: вдох через нос, медленный выдох. Мы делаем восемь циклов.

Послушно дышу. Его грудь поднимается в том же ритме; я чувствую лёгкий вихрь воздуха — его и мой смешиваются. На шестом цикле внутри что-то откликается, будто тихий удар в глубине груди — не боль, а щелчок. Я вздрагиваю.

— Это нормально, — говорит он, не теряя ритма.

Седьмой вдох — я закрываю глаза. Шум крови в ушах. Восьмой — и в темноте под веками мелькает серебряная капля света.

— Протяни руки, ладонями вверх, — шепчет Аластор.

Я поднимаю руки. Его пальцы ложатся сверху — тёплые, тяжёлые. Свет стекает с его кожи тонкой струйкой, будто ртуть. Прикосновение щекочет, но вместе с тем вгрызается глубже, горячее грозы. Жжёт — и я слышу собственный тихий вдох, похожий на вскрик.

— Смотри на меня.

Я открываю глаза: его лицо близко, очень близко; зрачки расширены, губы чуть приоткрыты, как будто он сам сдерживает боль или — хуже — удовольствие.

Свет становится гуще, струится по его рукам, по моим ладоням, поднимается вверх по запястьям. Слышу тихий шорох — как перо по стеклу — это искра вплетается под кожу, рисует линии. Поначалу тепло приятно, но быстро превращается в пламя. Я кусаю губу.

— Не отпускай, дыши, — повторяет он, и голос заставляет меня удержаться.

Мир вокруг становится ярким, ослепительным, а я чувствую, как его Искра словно выжигает что-то внутри меня, глубоко и безжалостно. Боль поднимается волнами, накатывая одна за другой, и я едва держусь на ногах, чувствуя, как слёзы начинают катиться по щекам. Хочется распахнуть рот и кричать. Он тут же накрывает мои руки сильней, и боль становится осмысленной: я не одна, я не падаю, здесь он.

— Я не… — выдыхаю, — не могу…

— Можешь. Сконцентрируйся на моём голосе.

Сжимаю челюсти. Губы горят от укуса, в горле — рваное дыхание, будто воздух режет. Но я не отпускаю его рук. Свет по-прежнему струится между нами — серебряный, живой, пульсирующий. Он уже внутри меня. Режет, переливается, как нить из раскалённого стекла.

— Осталось немного, — выдыхает он. Его голос становится ниже, грубее. Будто сама боль прорастает в его слова. — Я перенаправляю поток. Сейчас будет… резче.

И это мягко сказано.

Когда поток меняется, меня накрывает. Искра входит в грудную клетку не светом, а силой, как вес тяжёлого камня. Внутри всё кричит: тело, сознание, даже то, чего я никогда не называла душой. Каждая клетка будто спорит, сопротивляется, но всё же принимает. И это… не подчинение. Это что-то другое. Это как разрешение. Как шаг навстречу огню.

Чувствую, как линия под кожей, от запястий к локтям, от плеч к сердцу, наполняется жаром. Он не просто передаёт Искру — он впаивает её в меня. Как клеймо.

— Почти, — шепчет он. — Только не отпускай.

Я киваю. Или думаю, что киваю. Мир уже другой — без координат, без верха и низа. Всё, что я знаю, — это руки, сжатые в его. Свет, ползущий по коже. Боль, которая обретает смысл.

И вдруг… всё замирает. Свет будто уходит вглубь. Как будто закрывают крышку на сундук с пламенем, и он продолжает гореть внутри, но больше не вырывается наружу.

Я дрожу. Колени подгибаются. Он ловит меня — быстро, без усилия, как будто знал, что я упаду. Лоб утыкается ему в плечо; ткань рубашки пахнет дождём и чем-то тёплым, домашним. Сердце у меня бьётся так быстро, что аж больно, но он держит крепко, и от этого паника тихнет.

— Всё, — шепчет он, — всё. Я держу.

Приоткрываю глаза, мы уже за пределами круга, я на полу, прислонена к его груди. Мир немного плывёт, голова лёгкая, словно пустая. Снизу поднимается слабость, точно по венам течёт воздух вместо крови.

— Я… как будто из ваты, — говорю заторможено.

— Это нормально. Искра ищет новые пути. Нужно время, чтобы она улеглась, — он сажает меня, облокачивает о себя, чтобы я не завалилась боком. Его ладонь на моей спине — широкая, надёжная.

— Смотри на руки.

Опускаю взгляд. Под тонкой кожей, там, где обычно просвечивает синяя сеть вен, сейчас мерцают серебристые нити. Тонкие, как шерсть паука, но яркие, будто в моей крови плещется лунный свет.

— Что это? — шепчу. Голос охрип.

— Моя Искра. Слабость пройдёт через пару часов. Когда привыкнешь, нити станут едва видимыми, но они будут реагировать на угрозу.

Медленно шевелю пальцами — кожа под ладонью словно гудит. Ощущение странное: я одновременно лёгкая и тяжёлая, как камень в воде.

Он молчит, но я чувствую, как грудь его поднимается чаще, чем обычно — он тоже вымотан. Мы сидим так, прислонившись друг к другу, пока дыхание не выравнивается. Снаружи, кажется, начинается дождь: по стеклу бьют мягкие капли.

Мне хочется сказать сотню вещей — о страхе, о благодарности, о том, что я всё ещё не понимаю, что между нами произошло на самом деле. Это ведь не просто ритуал. Не просто передача Искры. Это — как касание до самой сути, до той точки, где заканчивается кожа и начинается то, что я всегда прятала. То, к чему никто не приближался. И он — вошёл туда. Остался. Но я молчу. Потому что любое слово сейчас будет не тем.

Он чуть двигается, чтобы удобнее было держать меня, и я чувствую, как напрягаются его мышцы — коротко, болезненно. Он тоже на пределе. Мне хочется коснуться его пальцев, плеча, сказать: ты не обязан был это делать…

— Анна… — голос его ломается, он будто силой удерживает какие-то слова. — Я хочу, чтобы ты всегда мне доверяла.

Вскидываю на него глаза, удивлённая, сбитая с толку. Эти слова звучат неожиданно, почти неуместно сейчас, когда я пытаюсь просто дышать. Мои брови чуть хмурятся, и я отвечаю, стараясь скрыть вспыхнувшее смятение:

— О чём вы? Я вам доверяю.

Он отводит взгляд в сторону окна, пальцы сжимаются, костяшки бледнеют.

— Нет… — шепчет он. — Есть кое-что, что я не могу тебе рассказать. Не потому, что не хочу. Потому что это… потянет за собой последствия.

Слова падают тяжёлым грузом. Во мне вспыхивает обида: почему прямо сейчас, когда в жилах горит его Искра, он закручивает новую тайну?

— Вы говорите мне это теперь? Когда я едва держусь на ногах? Когда ваша… — я запинаюсь, чувствуя, как пульсируют ещё горячие линии в венах, — …когда ваша Искра внутри меня?