Сердце у меня переворачивается. Столько боли, столько страха в одном месте. Каждый из этих силестин — не просто обречённый пациент, а чей-то сын, дочь, любимый человек. И все они умирают у меня на глазах.

Стою, не отрывая ладони от стекла, а сердце, кажется, вжимается в диафрагму так, что я почти теряю голос. Девочка за капсулой больше не двигается — только глаза, мутные, застывшие, тянутся куда-то в пустоту, и мне вдруг кажется, что я чувствую её взгляд даже сквозь все эти стены, барьеры, все эти невозможные границы.

Оборачиваюсь к Аластору. В горле пересыхает — не знаю, это злость или что-то другое, тёплое и ядовитое одновременно.

— Почему вы… почему вы не сказали мне об этом раньше? Почему не объяснили, что это… всё ради этого?

Слова звучат упрёком, а внутри прорывается почти детский отчаянный вопрос: почему меня держали в неведении, будто я лишняя, лишённая права знать?

Он смотрит на меня. Долго. Так, что я не выдерживаю этого взгляда и отвожу глаза на пол — пыльный, со следами чьих-то ботинок, будто всё это — просто мимоходом, случайно.

— Из-за этого, Анна. Из-за того, что вижу сейчас в тебе. Никто не заслуживает такой ответственности. Никто. А ты… — он замолкает, будто выискивает нужное слово, — ты чужая здесь. Ты не выбирала этот мир. Не выбирала, что на тебя всё это свалится.

Резко вскидываю голову — этот ответ не утешает, не объясняет, а только сильнее стягивает всё вокруг какой-то недоступной логикой. Я чужая в этом мире, но почему именно я должна стать кем-то, кто разгадывает их загадки ценой собственной жизни? Почему именно мне — выбирать между чужой болью и своим страхом?

— Я не могу позволить тебе уйти, — говорит он уже тише, но твёрдо, — и не хочу задерживать тебя силой. Не хочу. Но если придётся… сделаю это.

В его голосе нет угрозы. Только констатация. Только тяжёлое, неотвратимое «если». А я стою напротив — маленькая, упрямая, с этой болью, которую теперь уже не скрыть ни за словами, ни за молчанием. Смотрю на тех, кого принесли сюда. Кто, возможно, кричал, плакал, звал близких. А теперь лежит в стеклянной тюрьме, где Искра стала не даром, а приговором.

Я не хочу. Господи, как я не хочу всего этого. Мне бы убежать — назад, домой, в свой мир, где нет такой ответственности, где нет ни этой боли, ни этой чужой войны. Я никому не обещала быть героем. Я обещала себе только одно: выжить. Вернуться. Найти путь назад.

Но если не я — то кто?

Сжимаю руки в кулаки, ногти больно впиваются в ладони. Сердце всё ещё сбивается с ритма, дыхание царапает горло. Я не герой, никогда не была. Просто человек, который оказался не там, где хотел, — и, может быть, именно таким и надо быть, чтобы что-то сдвинулось в этом застывшем, больном мире.

— Хорошо, — говорю я негромко, осознанно делая голос ровнее. — Я останусь. Но… не ради вас. Ради них.

Аластор едва заметно кивает, и на лице его мгновенно исчезают все остатки эмоций — будто он надевает обратно ту самую броню, где нет места жалости и сомнениям. Чувствую, как вокруг становится холоднее, а он возвращается в свой привычный, невозмутимый режим.

— Это всё, что мне нужно, — отвечает так, будто ставит точку. Но в его голосе звучит что-то тяжёлое, слишком глухое — почти вздох, словно он хотел сказать больше, но решил не позволять себе даже этого.

У меня подкашиваются ноги; я отклоняюсь назад, стараясь собрать разбегающиеся мысли. В голове мелькает: «Сейчас он снова потащит меня». Но вместо этого он мягче, чем раньше, берёт меня за запястье, увлекая прочь из зала. Прикосновение жёсткое, но не грубое — скорее осторожное, как если бы он понимал, что я сейчас на грани.

Я не сопротивляюсь. Ноги идут сами, шаг за шагом выносят меня в коридор, но вся душа будто остаётся там, среди стеклянных гробов. Перед тем, как двери за нами захлопываются, я всё-таки оборачиваюсь — и вижу вспышки Искры в телах силестин, судороги, короткие световые взрывы. Это зрелище прокатывается волной страха и острой, пронзительной жалости.

Я иду вперёд, с трудом унимая дрожь в коленях, а он — рядом, ни слова, ни взгляда. Но рука на моём запястье говорит без слов: не отпустит, если я решу бежать. Только теперь я чувствую — не могу и не хочу. Во мне уже вскипает новый, другой заряд: не бунта — решимости. Я обязана узнать правду до конца, раз оказалась в этом аду Искры. Раз уж сказала: «останусь ради них», значит — останусь.

Мы уходим прочь, и каждый мой шаг гулко отзывается в висках. Я не пленница, но и не свободна. Боль силестин словно вплелась в моё сердце, а рядом идёт авриал, который готов, если понадобится, запереть меня навсегда ради своей миссии.

В какой-то момент я спотыкаюсь, и он слегка удерживает меня за локоть, не давая упасть. В тишине слышен лишь шум моих неровных вдохов да отголоски собственных мыслей: Я останусь… не ради тебя, Аластор. Ради них.

И мы идём дальше, не сказав друг другу ни слова.

Прячусь в беседке за южным крылом Коллегии, где серый камень стен переходит в кружевную тень виноградной лозы. Надо мной лениво покачиваются фонари‑сферы, но их голубоватый свет едва различим при свете заходящего солнца. В стороне, на столе, стоит кружка с шеваром. Элиот принёс его «на случай, если захочу собраться с силами или хотя бы согреться», а я только кивнула и спряталась сюда. Он что-то говорил, по‑моему, спрашивал, хочу ли я поговорить с ним о том что произошло. Я ответила: «Потом». И он понял, что «потом» — это значит «не сейчас, может быть завтра, а возможно — никогда».

Шевар остыл, поверхность схватилась тусклой плёнкой. Он пахнет клюквой и хвоей, но я даже кружку не подвинула. Пусть лежит как немой свидетель того, что кто-то здесь обо мне всё ещё заботится.

Дневник Мастера распахнут на столе. Чувствую, как ветер осторожно шуршит страницами, а слабый свет сфер, выхватывает из полумрака одни лишь мои скрюченные пальцы да мерцающие буквы на листе. В руке у меня зажат карандаш, но я не пишу. Просто уставилась на эти странные символы, а внутри крутится сто одна мысль одновременно.

В этой тени, где солнечные блики скользят по камню, мне особенно остро хочется спрятаться и исчезнуть, как будто я смогу раствориться в запахе бумаги и прелых листьев, стать частью этой чужой, но такой уютной тишины. Я прикусываю губу, грею ладонями лоб — будто пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кулак. Лицо щиплет от ветра, хочется закрыть глаза и забыть себя, но дневник Мастера будто светится в полумраке, шуршит страницами, нашёптывает: «Смотри, читай, ищи…»

Когда-то — даже не так давно, кажется, что всего несколько часов назад — у меня была простая, пусть и хрупкая вера: если я достаточно быстро разгадаю этот лабиринт слов, если пойму схему, найду инструкции, формулы, — я вернусь домой. Вот так просто: перевод, дверь, выбор. Я уйду, оставлю Инсоленс его собственным чудовищам, чужим трагедиям, оставлю даже Аластора — пусть он будет для кого-то просто авриалом с каменным лицом и чистой совестью.

Но теперь этот воздух другой. Дневник Мастера, с его загадками, схемами и тревожными выкладками — уже не карта домой, а верёвка на шее. Не я держу ключ — меня держит этот мир.

Аластор не отпустит. Он сам это сказал, глядя мне в глаза своим бесцветным взглядом, где вместо сожаления — только обязательство и безжалостный долг.

Я теперь его часть. Его… как там это называется в романе?

Его переменная, инструмент, заложница, проклятая надежда на ответ.

Перед глазами стоит лицо той девушки в капсуле, и я сама себя за это проклинаю: могла бы быть холоднее, могла бы просто смотреть — как он. Просто фиксировать, анализировать, не вдыхать чужую боль, не позволять ей цепляться за меня.

Но нет, вот же идиотка, сентиментальная дурочка — мне же всё было ясно: чужой мир, чужая война, чужие страдания. Всё логично. Но я не умею ничего не чувствовать. Не умею. Как бы он ни смотрел, как бы ни вёл себя этот чёртов авриал — у меня под кожей до сих пор ноет тот крик, с которым девушка билась в своей клетке, тот крик, который, кажется, никто не услышал.