«Зал Искового Сдерживания», — читаю на табличке, и меня пробирает дурное предчувствие.
— Что это… — пытаюсь спросить, но голос звучит сдавленно, а он даже не замедляется. Резко толкает тяжёлую дверь. Мы входим — и пространство будто замыкается за спиной. Воздух не просто тёплый — он густой, словно обволакивает изнутри, липнет к коже, к волосам, к мыслям. Тяжело дышать. Не от духоты — от присутствия чего-то, что не видно, но чувствуется.
Перед нами вырастает стойка — высокая, из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска. На тёмном фоне руки женщины выглядят почти прозрачными, когда она перебирает бумаги. Лет сорока, может, чуть старше; волосы светлые, затянуты в аккуратный узел, форма безукоризненно строгая, на груди медная эмблема — знак, напоминающий солнце с рассыпающимися лучами. Всё выглядит официально, даже уютно, если бы не выражение её лица.
Она поднимает голову — и будто застывает, как будто увидела не человека, а явление. Не просто гостя, а кого-то, кого здесь боятся даже вспоминать вслух.
— Авриал… — выдыхает она. Голос её чуть срывается, слово звучит не как приветствие, а как сигнал тревоги. В глазах появляется странная смесь: страх, узнавание, что-то ещё. Через мгновение взгляд обрывается, скользит ко мне, изучающе, ошарашенно. Не враждебно — скорее с тем недоумённым вопросом, с каким смотрят на чужого ребёнка, вдруг оказавшегося в опасной зоне: что ты здесь делаешь? Тебе не сюда.
Аластор не удостаивает её взглядом. Голос его звучит, как всегда, ровно и бесстрастно — будто приказывает воздуху:
— Доступ в третий коридор. Откройте.
Женщина медлит. Мгновение, но я это чувствую всем телом — маленькая задержка, дрожь пальцев на столешнице. Она не осмеливается спорить, но внутри этой паузы — всё: страх, неуверенность, попытка понять, куда мы идём.
— Вы… уверены… — начинает она, но Аластор медленно поворачивает к ней голову. Без злости, без угрозы — просто смотрит. Достаточно. Мир вокруг будто становится ещё тише.
— Конечно, — выдыхает она, взгляд уходит в бумаги, словно ей легче притвориться частью инвентаря, чем смотреть в его глаза. Кончиком пальца она касается небольшой панели сбоку: под ногами тихо вздыхает и шипит механизм, где-то глубже в здании мягко вспыхивает свет.
Чувствую это напряжение, как ток, проходящий сквозь всех нас. Даже оркестр за стенами кажется менее реальным, чем эта короткая сцена — на фоне которой становится ясно: здесь никто не привык спорить с Аластором, а чужаки вроде меня вызывают вопросы, на которые никто не решится получить ответ.
Аластор ведёт меня дальше, даже не оглядываясь. Я слышу за спиной долгий выдох женщины — такой долгий, будто она сдерживала дыхание всё то время, что мы стояли у стойки. Я тоже хочу выдохнуть, но воздух здесь вязкий, липнет к коже, будто пропитан настоем трав и антисептиков.
Я смотрю на его спину. Его рука всё ещё на моём запястье. Уже не тянет — просто держит, как будто не дошёл до границы, где может отпустить. Или — где я сама могу уйти.
— Куда вы меня ведёте?
Аластор не отвечает, просто ведёт дальше, к ещё одной паре дверей из матового, плотного стекла, которое светится мягко — изнутри, будто в этом свете что-то дышит, что-то ждет. Вижу, как он касается ладонью поверхности — и в стекле вспыхивают линии, расходятся кругами, складываются в пульсирующие узоры. В воздухе возникает тихий, тягучий шипящий звук, и створки плавно раздвигаются в стороны.
Делаю шаг, и внутри меня всё сжимается: за дверями открывается огромный зал, в котором мягкий, но холодный свет окрашивает всё в нежные, почти болезненные оттенки голубого. Прямо в центре — странные капсулы, будто соты, прозрачные ячейки, в которых лежат люди. Или… нет, не просто люди — силестины.
Меня тут же накрывает тяжелая, мутная волна ужаса. Кто-то лежит совершенно неподвижно, будто заморожен во сне без сновидений; кто-то содрогается в судорогах, и их кожа вспыхивает то ли светом, то ли язвами Искры — не управляемой, а дикой, разрушающей.
— Что это…
— Это место, куда приводят силестин, чья Искра вышла из-под контроля. Тех, кто страдает от собственной силы.
Я едва не спотыкаюсь, отшатываясь назад, когда очередной сгусток дикого огня Искры пронзает капсулу, оставляя на её стенках обугленный след. Холодный страх прокатывается по позвоночнику, и я машинально обхватываю себя руками, будто хочу защититься от этого зрелища. Слышу, как у меня срывается дыхание: горло сжимается, сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышат даже стенки этого мрачного зала.
Аластор — рядом, заслоняет путь к двери. Высокий, прямой, кажется, не человек — глыба, не подвластная ни тревоге, ни страху. Лицо по-прежнему непроницаемо спокойное, только глаза следят за каждым моим движением.
— Смотри.
Его пальцы ложатся мне на плечо; хватка не жёсткая, но сильная. Тепло ладони на моей коже кажется холодным отрешением. Я вздрагиваю, но он не даёт мне отвернуться.
— Смотри, — повторяет ещё тише, с почти болезненной настойчивостью. — Ты хотела знать, что стоит за твоим выбором?
Снова поднимаю взгляд на эти капсулы. Рядом прямо за прозрачной стенкой стоит девушка. Силестинка. Совсем юная, с медовой кожей и коротко остриженными, почти мальчишескими волосами. На лице — ни боли, ни ужаса, только тяжёлая усталость. Сначала она просто стоит — руки опущены, плечи поникли. Мне кажется, она даже дышит иначе: медленно, будто боится потревожить что-то внутри себя. Хочу отвернуться, но не могу — взгляд прикован к ней, к тому, как трещит слабый свет вокруг, к тому, как отражается моё лицо в стекле. Кажется, если бы не эта прозрачная преграда, я могла бы дотянуться до её руки.
И вдруг — будто внутри неё что-то ломается. Тело сжимается, как от сильной судороги, и жёлтая Искра — резко, болезненно — проносится по её венам, по шее, по кистям. Я вижу, как мышцы на лице вздрагивают, скулы резко проступают под кожей. Её ладони судорожно цепляются за воздух — бессильно, беспомощно. На мгновение она заваливается на бок, сползает по стенке капсулы, а Искра пляшет внутри неё, вырывается из-под контроля, словно пламя в запертом сосуде.
Рвусь вперёд, сердце уже не выдерживает — бросаюсь к капсуле, не чувствуя ни своих ног, ни воздуха в лёгких, ни страха, только какое-то острое, нестерпимое желание вытащить её из этого проклятого стеклянного плена.
— Почему? Почему никто ей не помогает?! Она же… она же ещё жива! Почему вы просто смотрите?!
В этот момент я понимаю, что рука Аластора с силой хватает меня за плечо, резко, почти больно — и мне приходится остановиться. Пытаюсь вырваться, вжимаясь ладонями в холодную поверхность капсулы, чувствую её дрожь, слабую, как шёпот. Сквозь стекло мне кажется — я ощущаю её жар и ужас, и у меня внутри всё сжимается от беспомощности.
— Отпустите! — выкрикиваю я, голос срывается. — Пожалуйста! Она же кричит! Ей больно! Почему… Почему никто не помогает ей?!
Мне становится физически плохо от этого вопиющего равнодушия вокруг — от тишины, от взгляда людей за стеклом, от невозможности хотя бы прикоснуться к ней.
— Нет способа. Нет лекарства. Это Искряная чума. — Аластор смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. — Они не контролируют свою Искру. И умирают… в муках.
Слышу эти слова, но не могу поверить, что всё так просто — что это конец, что всё, что можно сделать, это просто… смотреть, как кто-то горит заживо в своей собственной силе.
— Мы пытались, — продолжает он глухо, медленно. — Мы перепробовали всё, Анна. Всё. Единственное, что можем — изолировать больных. Не чтобы им стало легче… — он отводит взгляд, на долю секунды, — а чтобы их Искра не погубила других.
Он сжимает пальцы сильнее, чтобы я не бросилась вперёд снова, но мне хочется царапать стекло, разбивать его, вытащить эту девочку — пусть даже не руками, а криком, взглядом, молитвой, чем угодно. Потому что это невыносимо — просто стоять и быть ещё одним зрителем в этом аду.
— Именно поэтому, я так хочу, чтобы ты перевела дневник Мастера. Он был когда это началось. Он сталкивался с этой болезнью, изучал её. В книге… может быть ответ. Может быть способ остановить всё это.
