— Ты уверена, что хочешь продолжать?

Медленно поворачиваюсь, смотрю на него. Он стоит чуть поодаль, на фоне тёмных фасадов, будто вырезанный из скалы. От него исходит то самое ощущение опасности, как от оружия, спрятанного под столом: вроде ничего не происходит, но всё внутри знает — только захочет, и ты уже не вырвешься. В его позе — никакой угрозы, только молчаливое напряжение. Руки опущены, но я вижу, как пальцы слегка дрожат, как он машинально сжимает ладони в кулаки, будто это единственный способ удержать себя от лишнего шага.

— А то что? Остановите меня своей силой? Запрёте в Коллегии и насильно заставите переводить?

Грудная клетка сжимается, будто в неё вбили крюк. Воздух на вдохе режет горло, словно остриё. Я боюсь — до ломоты в шее, до судороги в пальцах, до той самой ледяной волны, что накатывает внезапно: вот он, человек, который перестаёт быть просто человеком в тот момент, когда ты противоречишь его долгу.

Но пусть не узнает. Пусть видит только мой выбор, только мою прямую спину, только подбородок, поднятый выше, чем позволяет внутренний голос. Я не позволю дрожи сбить меня с курса — ни в голосе, ни в движении.

— До свидания, авриал Аластор. Удачи найти новую переводчицу.

Резко поворачиваюсь — нарочито, почти театрально, потому что иначе просто не выдержу. Если задержаться хоть на секунду — ноги подкосятся. И иду прочь, шаг за шагом, не позволяя себе ни разу оглянуться.

Только внутри разрешаю себе одну короткую мысль, колющую, как шип: если он позовёт меня сейчас — я всё равно не остановлюсь.

Люди расступаются передо мной с тем выражением на лицах, которое возникает у прохожих при виде чего-то неправдоподобного: как будто я — не человек, а трещина в их аккуратной, предсказуемой картине дня. За спиной — нарастающий шёпот, шум, будто лёгкий дождь по стеклу, и я вдруг понимаю, что сейчас сама становлюсь не только героиней собственной драмы, но и поводом для новых слухов на весь Этерис. Неважно. Горькая решимость внутри разгорается всё ярче, и я почти с наслаждением цепляюсь за этот вкус: раз я ушла, уйду до конца.

Вдруг замечаю, как люди впереди меня начинают замедлять шаг. Женщина с корзиной овощей оступается, пытаясь не встретиться со мной взглядом, парень в тёмном сюртуке резко жмётся к стене, будто отступает от сквозняка. Старик, что только что неспешно пересекал мостовую, останавливается совсем, пятится, будто перед лицом неведомой угрозы.

Это не из-за меня. Для них я — обычная. Пустая. Значит…

Это он. Он идёт за мной, как чёртова тень, от которой не спрятаться ни на свету, ни в толпе.

Не оборачиваюсь. Не позволяю себе ни малейшего движения назад — только упрямое, нарочито спокойное движение вперёд, будто балансирую по острию. Если дрогну — он увидит, он решит, что может снова меня остановить.

— Анна, не играй с огнём.

Я не замедляю шаг, не оборачиваюсь. Голос внутри звучит нарочито весело, но пальцы подрагивают от напряжения.

Не отвечаю — держу ритм, будто каждый шаг вперёд — это ещё один слой между мной и ним, между моей свободой и его притяжением, между страхом и злостью, которые перемешиваются внутри, скребутся по рёбрам. Улица уводит всё дальше от площади, но его присутствие — плотное, вязкое, не исчезает, а только густеет за спиной. Он не спешит. Я знаю: Аластор не из тех, кто будет бросаться в погоню. Он будет ждать, наблюдать, играть на нервах, оставлять пространство для манёвра, но не для настоящей свободы.

Слышу его шаги. Спокойные, выверенные, они не приближаются — просто существуют где-то рядом, как тень, которая не уходит даже при ярком свете. Не оборачиваюсь. Ни за что. Даже если внутри всё дрожит, даже если губы сжаты в такую тонкую линию, что болят челюсти.

Мостовая впереди расширяется, уводит меня в сторону уличного рынка — туда, где гул голосов и запахов становится глухой стеной, где я могла бы раствориться среди чужих лиц, спрятаться в потоке, сделать вид, что всё это — просто недоразумение, случайный сбой в системе. Я почти уже ухожу в толпу, делаю шаг вбок… и тут чувствую, как его рука резко ложится мне на плечо.

— Довольно, Анна.

Вскидываю руку, отталкиваю его запястье, резким движением освобождаюсь, плечи горят в том месте, где только что лежала его ладонь.

— Довольно? — повторяю я, голос срывается, в груди глухо и горячо, всё раздражение и страх вываливаются наружу сразу, — Это вам решать, когда мне хватит?

Не успеваю сделать и двух шагов, как он перехватывает меня — резко, жестко, без лишних слов. Его пальцы обхватывают моё запястье, горячо и крепко, так что кожа тут же вспыхивает болью. Он не даёт ни секунды на протест, не спрашивает, не предупреждает — просто тянет на себя, сквозь поток людей, мимо ошарашенных лиц, через острый запах рынка.

Я спотыкаюсь, ловлю равновесие, пытаюсь вырваться — мышцы в руке напрягаются, но бесполезно. Дышу прерывисто, глотаю воздух, чувствую, как злость и унижение смешиваются с паникой: он не страж, не командир, не авриал — сейчас он просто человек, который решил, что имеет право.

— Отпустите! — кричу и голос звучит хрипло, грубо, не похоже на меня.

Ударяю его свободной рукой в плечо. Под пальцами — сталь, неподвижная, как вся эта его проклятая броня.

— Хватит устраивать спектакль, — говорит ровно, почти устало.

— Спектакль? — Я захлёбываюсь возмущением, голос срывается, едва не дрожит. — Это вы тут играете роль хозяина моей жизни!

Он продолжает тащить меня через толпу, не сбавляя хода. Я срываюсь на крик, обращаясь к людям вокруг — к тем, кто только что отводил глаза, кто теперь замирает, не решаясь вмешаться:

— Помогите! Он не имеет права!

Люди пятятся, лица — маски страха, равнодушия, растерянности, кто-то отворачивается, кто-то делает вид, что не слышит, пара человек отходит в сторону, будто я заразна.

— Анна, прекрати.

Я сбиваюсь дыханием, сердце барабанит в груди, пальцы сводит судорогой. Мой протест повисает в воздухе, тонет в шуме улицы. Он всё ещё тащит меня — к дому? к Коллегии? к тому месту, где исчезают мои собственные решения?

— Помогите! — голос срывается, я бросаюсь к людям, к тем, кто видит, кто-то должен видеть. — Это… это незаконно! Почему вы не помогаете?!

В этот момент он резко останавливается. Так резко, что я чуть не врезаюсь в его спину, ноги предательски подламываются. Он разворачивается, крепко держит меня за руку, смотрит прямо в глаза — в его взгляде то самое давление, под которым нельзя не дрожать.

— Ты хочешь, чтобы они вмешались? — голос его тихий, но в нём такая тишина, в которой нет воздуха. — Хочешь, чтобы кто-то из них бросил вызов… мне? Ты готова взять на себя ответственность за то, что может случиться с каждым, кто попробует?

Смотрю ему в глаза — не отрываюсь, хоть внутри всё сжимается в ледяной ком, а ладонь под его пальцами становится холодной и чужой. Горло перехватывает, голос цепляется за край злости, за упрямство, за остатки того, что ещё моё.

Выдыхаю, невольно сжимаю губы. От злости хочется закричать, но страх за этих людей пересиливает. Чужие судьбы не должны стать платой за мою свободу. Медленно, не глядя ему в глаза, качаю головой. Внутри всё стонет — как легко он расставляет границы. Как просто подминает чужую волю своим долгом.

— Нет, — выдавливаю сквозь зубы. Голос тихий, чуть глухой. От бессилия хочется укусить его за руку, но я только стискиваю челюсти сильнее.

— Тогда перестань кричать и следуй за мной.

— Но вы… вы не можете так… нельзя…

— Могу, — перебивает без тени сомнения, — Ты мне нужна Анна и если мне нужно тащить тебя за руку, чтобы ты это поняла, я сделаю это.

Глотаю комок в горле, упираюсь взглядом в блики на его плаще.

— Почему? Почему я так важна? Почему вы не можете просто оставить меня в покое?

— Потому что только ты можешь закончить то, что начала. И я не позволю тебе сбежать от этого.

Сердце колотится так, что в ушах шумит, а он разворачивается и ведёт меня вперёд уже твёрдой, уверенной походкой. Я спотыкаюсь, едва поспевая за ним; запястье болит, но я не могу остановиться. Шаги становятся быстрее — я уже теряю счёт времени, и вот наконец мы подходим к тяжёлым дверям какого-то высокого здания из серого камня. В нём есть что-то давящее, в архитектуре чувствуется строгость, а над входом сияет эмблема Искры, оплетённая изящными линиями.