Глубокий вдох. Я не планировал говорить здесь, но выбора уже нет.

— Я слышу вас, — говорю спокойно, мой голос звучит ровно, тихо, но он ясно разносится по всему залу. — И понимаю, почему вы возмущены.

Толпа окончательно стихает, напряжённо ожидая продолжения. Люди ждут моего слова, надеясь, что я встану на чью-то сторону — и одновременно боясь, что этого не произойдёт.

— Я не согласен с тем, как было принято это решение. — Оглядываюсь на Кайруса, встречая его ледяной взгляд, затем снова обращаюсь к толпе. — Я не поддерживаю такие крайние меры. Но я также не поддержу бунт и хаос, которые неизбежно приведут к ещё большей боли и разрушению.

Молчу несколько секунд, давая словам осесть, наблюдая за реакцией. Вижу лица — растерянные, встревоженные, выжидающие.

— Сейчас не время для того, чтобы делиться на пустых и силестинов. И не время превращать наше общество в поле боя. Вы не виноваты в том, что шахты разрушаются. Но и магистрат не виноват в том, что этот мир держится на андамаринах и Искре. Это суровая реальность, с которой мы все столкнулись.

На несколько мгновений замолкаю, чувствуя тяжесть взглядов, осознавая, как сейчас важна каждая моя реплика.

— Я не одобряю решение магистрата, потому что оно приведёт к страданиям людей. Но я и не оправдываю агрессию, потому что насилие порождает только большее насилие. Вы имеете право на протест, но помните — разрушить всегда легче, чем создать. Если мы не сможем найти решения вместе, если позволим ярости управлять нами, то шахты станут наименьшей из наших бед.

Мой взгляд останавливается на Кайрусе. Он смотрит на меня, слегка приподняв бровь, словно задавая молчаливый вопрос, на который не ждёт ответа. Его реакция предсказуема, и меня это совершенно не удивляет.

— Сейчас каждый из нас должен решить, кем он станет: частью решения или частью проблемы. Я не требую от вас подчинения, но я прошу вас помнить, что мы все связаны — пустые и силестины, люди Этериса и люди Кадора. И если мы потеряем эту связь, то потеряем всё.

Вновь замолкаю. Тишина в зале становится плотной, тяжёлой, и я вижу, как толпа постепенно стихает. Гнев не исчезает, но его накал падает, превращаясь в глухое напряжение.

— Всем разойтись.

Голос мой разносится по залу с такой твёрдой уверенностью, что толпа начинает отступать, волна возмущения стихает, уступая место глухой тревоге.

Пустые понемногу отходят, ещё бросая на Кайруса ненавидящие взгляды, но открытого бунта больше нет. Они идут медленно, словно не понимая до конца, что произошло и чем это закончится. Взгляды их опущены, лица усталые и серые, как будто решение Магистрата уже легло на их плечи тяжёлой ношей.

Кайрус, так и стоявший за трибуной совершенно неподвижно, наблюдая за происходящим с холодным любопытством, едва заметно улыбается. Когда толпа расходится, он склоняет голову ко мне и бросает коротко, с лёгкой насмешкой:

— Всегда приятно наблюдать, как тонко ты балансируешь между героями и тиранами, Аластор. Только будь осторожен: однажды можешь оступиться.

Не дожидаясь моего ответа, он разворачивается и, сопровождаемый плотным кольцом стражей, выходит через заднюю дверь. Его походка уверенная, спина прямая, и даже в уходе его слишком много самоуверенности, слишком много спокойной власти.

Я остаюсь, пока зал не пустеет окончательно. Маркус подходит ко мне, лицо его напряжено, во взгляде читается сдерживаемое раздражение.

— Думаешь, они успокоятся?

— Нет, Маркус, — отвечаю устало. — Теперь всё будет только хуже.

Мы выходим на улицу. Над Кадором висит тяжёлая пелена серых туч, они такие плотные, будто светило уже давно забыло дорогу сюда. Вокруг каменные стены и узкие улицы, тусклые фонари едва пробиваются сквозь сгущающийся сумрак. Всё кажется безжизненным и подавленным, даже воздух здесь какой-то плотный и затхлый.

Подходим к нашим лошадям. Кобыла Маркуса — рыжая, вспыльчивая, вся как комок энергии, переминается с ноги на ногу, перебирает копытами по булыжнику, фыркает и с досадой выдыхает пар.

Рядом с ней стоит мой эльвар — и я чувствую его присутствие не только кожей, а глубже, на уровне мышц, как холодную, ровную ноту в груди. Каэль кажется тенью среди тени: высокий, с шерстью пепельного оттенка, будто отполированный металл, а грива его — серебристо-синяя, словно ночное пламя на ветру, парит в воздухе, не касаясь плеч.

Мы садимся в сёдла и трогаемся по улицам в сторону Этериса. Вижу, как люди смотрят на нас из окон и дверей, слышу тихие, тревожные шёпоты. В их глазах читается страх — или обречённость, не разобрать уже.

— Смотрите, авриал… — доносится чей-то шёпот. — Тот самый, что сжигает Искру у силестинов.

— Если он с силестинами так поступает, что он с нами сделает? — подхватывает другой голос.

Я слышу их, как сквозняк под плащом — не удар, но холод пробирает до позвоночника. Не ускоряюсь, не оборачиваюсь. Пусть смотрят. Пусть боятся. Страх — последнее, что у них осталось.

Каэль идёт беззвучно, и только редкий стук копыт Маркуса нарушает вязкую тишину улиц. Город будто вымер, только за шторами дрожат тени. В воздухе запах гари и сухой пыли. Искра здесь давно не светит — она только жжёт.

Наконец Маркус прерывает молчание:

— Умный ход, — его голос звучит глухо и задумчиво. — Рассказать Анне, что всё дело в Братстве Пепла.

— Я не жду твоего одобрения, — резко обрываю его.

— Ты его и не получишь. Кайрусу твой ход тоже не понравится. Ты же знаешь, как он не любит, когда у игры меняются правила.

— Мне плевать, что скажет или подумает Кайрус, — холодно отвечаю, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются на поводьях. — Я не позволю ему забрать Анну в Артаал.

Маркус некоторое время молчит, затем произносит негромко, но очень ясно:

— Правда всё равно рано или поздно вскроется. Метка на твоей руке, Аластор, не исчезнет сама собой. Кайрус скоро придёт за ней, и Анна обо всём узнает.

— Замолчи, Маркус, — говорю низко и резко, не глядя на него. — Обойдусь без твоих нравоучений. Я сам решу, как поступить.

Но он не останавливается, и каждое его слово ударяет меня глубже:

— Ты не сможешь просто сказать ей, что всё это было ради её блага. Потому что это не так, Аластор. Всё было ради твоего долга. Всегда ради долга.

Я резко поворачиваюсь к нему, глаза мои горят гневом и отчаянием:

— И что ты предлагаешь? Отдать её Кайрусу? Отдать её этим проклятым шахтам?!

— Я просто говорю, что вижу, — спокойно отвечает Рейн, выдерживая мой взгляд. — Сейчас ты играешь на грани. Ты пытаешься обмануть Кайруса, удерживая Анну рядом, скрывая от неё правду. Для чего? Думаешь она не успеет закончить перевод? Ты же обещал, что когда всё закончится ты отпустишь её, так к чему эта завеса Искры?

Я стискиваю челюсть так сильно, что чувствую, как ноет шрам за ухом — старый, незаметный, но всегда напоминающий, кем я стал, чтобы выжить в этом мире.

— Потому что я не знаю, смогу ли, — выдыхаю тихо. Слишком тихо, как будто признаю это не Маркусу, а самому себе.

Молчим. Только дыхание Каэля и равномерное цоканье его копыт. Маркус не смотрит на меня. Он смотрит вперёд, в вязкий, тусклый сумрак, словно видит что-то, чего я не хочу признать.

— Ты её держишь, — говорит он наконец, медленно, без осуждения, но и без жалости. — Не потому, что должен. А потому что боишься, что, когда она уйдёт, ты опять останешься один.

Я отвожу взгляд, вцепившись в поводья, будто в эту мысль, и не пытаюсь отрицать, не ищу оправданий. Не упрёк — просто правда. Такая же, как пепел под ногтями после Аргрейна. Как шёпот за спиной: «тот, кто сжигает Искру». Всё, что во мне накопилось, вдруг выползает наружу: усталость, недосказанность, жгучая тоска по чему-то, что так и не случилось.

Мы добираемся до края города, и перед нами открываются бескрайние просторы равнины, а вдалеке темнеет гряда шахт Артаала. Над ними вспыхивают молнии — холодные, жёсткие, как напоминание о том, что грядёт.