И словно в подтверждение, землетрясение окончательно стихает, оставляя после себя глухую тишину и длинные тени. Перевожу взгляд туда, где стоит Аластор: он опускает руки, а серебристая Искра вокруг него постепенно гаснет. Его лицо, обычно такое бесстрастное, теперь кажется сосредоточенным и немного уставшим. Но он по-прежнему держится так, будто не допустит никакого хаоса.

Капитан Рейн что-то кратко ему докладывает, и я слышу в ответ: «Нет пострадавших, барьер сработал вовремя». Аластор кивает, отдаёт несколько распоряжений — люди начинают расходиться. Стражи договариваются меж собой о постах и проверках, а работники Коллегии, казалось, выдыхают, решая, что тревога миновала.

Я пару секунд разглядываю Аластора, невольно думая, как он только что удерживал барьер, защищая всё здание и наверняка теряя при этом массу сил. Его уверенность в моменты, когда мир трещит по швам, порождает во мне двоякое чувство: с одной стороны, раздражение на его жёсткий характер, а с другой — странное восхищение. Наверное, я никогда не признаюсь ему в этом.

И вот, пока я стою рядом с Элиотом и Янгусом, разрываясь между облегчением и остаточным страхом, за спиной раздаётся торопливый топот. Я оборачиваюсь — и вижу Мойру: она буквально врывается на площадь, волосы растрёпаны, щёки пылают, на лице следы усталости и тревоги, будто она бежала, не разбирая дороги.

— Анна! — выдыхает она, хватает меня за руки, оглядывает быстро, сканирующе, будто ищет невидимые раны или трещины. — Ты цела? Я только ощутила первые толчки и сразу побежала.

Я чуть отступаю, мягко освобождая свои ладони, но не могу не улыбнуться — внутри всё теплеет от этой неожиданной, честной заботы. Всё, что во мне было скованно за последние минуты, будто подтаивает.

— Всё нормально, — киваю, бегло осматривая площадь, где суета постепенно сходит на нет, люди расходятся, возвращаясь к каким-то остаткам нормальности.

Мойра переводит взгляд на Элиота — короткий, острый, почти невидимый для посторонних, но я чувствую это напряжение, как вспышку лампы. В её лице нет открытой враждебности, но между ними летит что-то электрическое, нервное, личное. Не для чужих глаз.

Элиот хмурится. Глаза прищурены, взгляд становится жестче. В нём прячется вопрос, который он, может, и не хотел бы озвучивать, но не может не задать.

— Где ты была? — спрашивает он тихо, ровно, но слишком внимательно.

Мойра выпрямляется, скрещивает руки на груди. Весь её облик — демонстрация холодной уверенности: бровь чуть вздёрнута, губы скользят в полуулыбке, которая больше похожа на вызов, чем на примирение.

— Так ты теперь следишь за мной, Элиот? Или у стражей новая инструкция? Проверять, кто где бывает ночью, особенно если этот кто-то умеет постоять за себя?

Слышу, как Элиот делает вдох — короткий, как будто ему нужно не сгореть в этом словесном столкновении. Он на мгновение будто теряет опору, потом собирается, поджимает губы.

— Я просто… — говорит он, но голос едва заметно сбивается. — Просто задал вопрос. Это могла быть опасная ситуация и ты это знаешь.

Мойра фыркает, и в этом звуке — почти веселье. Почти.

— Опасность — моя работа, — бросает она. — Или ты забыл? Я справляюсь. Не переживай, Элиот, я не настолько глупа, чтобы совать нос куда не стоит.

— Просто опасался за тебя, — произносит он уже тише, будто сдаёт позиции, но не отступает. — Не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось, Мойра.

Она улыбается — широко, нагло, чуть с издёвкой, но за этим блеском я вижу ту самую уязвимость, которую она старательно прячет от всех, включая себя. Смотрит на него лукаво, как будто между ними никогда и не было ни доверия, ни общей боли.

— Ну вот, ещё немного, и ты начнёшь спрашивать, не надела ли я тёплую куртку, — отшучивается она, бросая на меня быстрый заговорщицкий взгляд. — Не волнуйся, я привыкла к опасностям. И вообще, если бы меня кто-то утащил — поверь, я бы утащила его первой.

Элиот хмыкает — тихо, почти по-доброму. Но в глазах его — то странное, светлое чувство, от которого даже мне делается неловко: так смотрят только на тех, кого хотят удержать, пусть даже они делают всё, чтобы этого не замечать.

Мне вдруг становится неловко — будто я подглядываю за чем-то слишком личным, и ни он, ни она не замечают этой линии.

— Слушайте, — говорю я наконец, ощущая, как усталость накрывает с головой, — мне кажется, вам лучше договорить наедине. Я… мне нужно побыть одной. Немного. Переварить всё это, — добавляю, кивая в сторону площади, где ещё недавно грохотал хаос, а сейчас, кажется, наступило затишье.

Делаю шаг назад, давая им пространство, и ловлю виноватый взгляд Элиота, как будто он сам не понял, как оказался втянут в это. И мне вдруг становится неловко за него. Мойра даже не смотрит в мою сторону, словно специально держится слишком прямо, чтобы никто не увидел её эмоций.

Они оба не умеют по-настоящему говорить о важном. Прячутся за словами, за улыбками, а потом удивляются, почему всё между ними только хуже.

— Я здесь рядом, если что, — говорю почти шёпотом и иду прочь.

Хочется пойти. Просто пройтись, подышать. Уйти из этого круга, где каждый прячет чувства за стеной. Я ведь тоже умею. Но сегодня… мне, кажется, хватит.

***

Я не возвращаюсь в комнату. Не могу. Не потому что боюсь новых толчков — хотя в животе всё ещё отзывается дрожью, словно там поселился встревоженный зверёк, — а потому что в этой тишине, наступившей после грохота, стало невыносимо тесно внутри.

Плед всё ещё на плечах. Он пахнет… чем-то едва различимым. Не лавандой, не древесной смолой — скорее холодным воздухом после дождя, натянутой тишиной и чем-то неуловимо знакомым, как голос, услышанный во сне. Я вдыхаю глубже — и тут же одёргиваю себя. Не придумывай. Не додумывай. Всё просто: кто-то прошёл мимо и укрыл. Всё. Закрыто.

Шаги глухо стучат по камню. Тонкий каблук на ботинке цепляется за трещину в плитке — незначительную, но свежую. Раньше её не было. Земля действительно пошла волнами — мягкими сначала, затем жестокими. И вот результат: каменные дорожки, обычно такие безупречно ровные, теперь изрезаны, будто кто-то водил ножом по стеклу. На одной из стен, неподалёку от тренировочного павильона, глубокий разлом. Камень будто вдохнул, потом не выдержал.

Мимо проходят два стража. Тихо, почти неслышно переговариваются. Один держит ладонь на мече, другой озирается. Их лица — серые от усталости. Наверняка были на смене, когда началось. У них нет роскоши размышлять, кто и зачем кого укрывает пледами. Им надо держать здание, держать порядок. Держать нас.

Я иду дальше, мимо внутреннего сада. Его фонари всё ещё горят — неровно, мигая, будто и магический свет дрогнул вместе с почвой. На мраморных скамьях следы — отпечатки, сброшенные куртки, треснувший бокал блика, чей-то амулет, валяющийся у куста.

Картинка будто из другого времени — «после» всегда так выглядит: чужое, брошенное, сломанное. Не настоящее, но слишком реальное, чтобы отвести глаза.

Я останавливаюсь у края клумбы. Земля там выгнута, как будто выдохнула. Лепестки какого-то синеватого цветка осыпались, покрывая камень хрупкой вуалью. Я провожу пальцем по краю — влажно, холодно. Почва напоена вибрацией, ещё не отпустила.

Плед — не просто кусок ткани, не просто защита от прохлады. Он — напоминание о том жесте, который я всё ещё не могу уложить в своей голове. О человеке, в котором я была уверена: не способен на тепло. Аластор.

Он не сказал ни слова, даже взглядом не выдал, что был здесь. Просто стоял в самом центре мира, который разлетался по швам, держал его — будто не руками даже, а волей, приказом быть, не рушиться. В этом стоянии была не ярость, не бравада, а что-то… стальное. Чистое. Почти священное

А потом этот взгляд. Словно на секунду исчезает вся броня, и остаётся только то, что не положено никому видеть. И если бы я спросила… Сказала вслух: «Это вы?»

Что бы он ответил?