Я только-только выравниваюсь, делаю вдох — и в тот же миг замечаю движение у ворот: фигура в чёрном, знакомый разворот плеч, чуть сдвинутый капюшон.

Аластор.

Он идёт вперёд — прямо через колеблющуюся толпу, с группой вооружённых стражей за спиной, будто всё, что происходит вокруг, не касается его вообще. Его осанка — ровная, движение — решительное, а серебристая Искра уже заметно светится вокруг него, как тихий отблеск силы, которую он готов высвободить. Невольно я замираю, наблюдая.

— Эвакуировать всех из Коллегии. Проверить каждую комнату. Быстро и без паники! — говорит он четко и без эмоций.

Стражи слушаются, бегут, реагируют — не из страха, а потому что никто не усомнится в его словах. Потому что, когда Аластор говорит «без паники» — он сам и есть отсутствие паники. Камень среди лавы.

Люди, казалось бы, охваченные страхом, разом становятся организованными. Стражи начинают отдавать команды, формируя потоки к выходам, и вокруг мгновенно возникает ощущение слаженного порядка, хоть и на грани с хаосом.

Я задерживаю взгляд на Аласторе. Его профиль чётко вырисовывается против мерцающего света, который остаётся после каждого толчка земли. Он поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. В этот момент в мире не остаётся ни шума, ни грохота — только его взгляд, тяжёлый, оценивающий, словно он сканирует меня изнутри, сверяет со своим невидимым списком: здесь ли я, цела ли, не стала ли частью паники или разрушения. И в этот же миг мне хочется сказать — я здесь, я держусь, даже если всё вокруг трещит по швам. Но слова не нужны: он понимает это быстрее, чем я успеваю вдохнуть.

И тут он поворачивается к ближайшему стражу, снова становится бронёй.

— Всем отойти от здания Коллегии! Немедленно!

Он поднимает руку — и всё вокруг замирает. Стражи не бегут — действуют. Слаженно, как звенья одного живого организма. Люди послушно расходятся, бегут по каменным плитам, которые уже начали трескаться.

Я стою в вихре движения, но ощущаю, как в этом вихре — центр.

Он.

В тот миг, когда первый громогласный треск проходит сквозь стены Коллегии, словно великан дернул за каменные нити, он не уходит. Не отступает. Аластор поднимает вторую руку. Искра вспыхивает — ярче, чем я когда-либо видела. Белоснежная, почти ослепительная. Она не просто светится — она держит.

Сила выходит из него не взрывом — давлением. Как если бы он встал между зданием и самим краем распада. Руки разведены, пальцы дрожат от напряжения, но он остаётся прямым. Несгибаемым.

Я не могу оторвать взгляда. Он не просто сдерживает обрушение — он буквально удерживает здание. Как будто его руки — не руки человека, а распоряжение самой реальности: стой. Ещё секунду. Ещё минуту. Пока другие уходят.

Искра расходится по его коже серебристыми прожилками, тонкими, как трещины на замерзшем стекле. Но это не трещины. Это нервы. Это воля. Это приказ миру не рушиться.

Я должна была знать, что он на такое способен. Я видела, как он убивал лайров одним жестом. Я слышала, как его звали Защитником. Но это — другое.

Не разрушать. Удерживать.

Сила, которая у других стала бы оружием, у него сейчас становится опорой. И меня пронзает странное ощущение. Не просто страх. И не просто восхищение. Это… растерянность. Как человек может сдерживать стихию? Как он вообще стоит под этим давлением?

И тут — как выстрел в сознании — всплывает рассказ Янгуса.

«Он слушал их крики, стоя у стены. Три дня держал барьер, пока вода не спала.»

Чувствую, как гул уходит в глубину. Как воздух натягивается — как струна, на пределе. Аластор стоит в эпицентре — не миф, не легенда. Человек. Страж. Командующий. И — стена, последняя и первая.

Искра окутывает его, как мантия света. Белоснежная, чистая — не потому что святая, а потому что бесстрашная. Она держит камень, балки, своды — всё, что грозило бы разорвать это место на части.

Я вижу, как жилы выступают на его шее, как губы сжаты до боли. Его не трясёт — но только снаружи.

Сколько же силы…

Сколько воли, чтобы удерживать целый мир на плечах — и не рухнуть.

И всё же он держит.

— Быстрее! — раздаётся голос капитана Рейна, и люди бегут, но уже не хаотично. Они знают — у них есть время. Он его им дал.

Я почти ничего не слышу — я целиком поглощена видом Аластора: он словно сливается с собственным заклинанием, черпая энергию из глубины себя. И вдруг понимаю, что испытываю не только тревогу — ещё и некое странное восхищение. Как бы ни ненавидела я его жёсткость и контроль, невозможно отрицать, что он готов рискнуть собой, лишь бы защитить других.

Что за мир… — пронзает мысль, и я сжимаю зубы, пытаясь справиться с внезапным приливом то ли иронии, то ли растерянности. Нападения лайров, Искряная чума, теперь ещё и это странное землетрясение — всё будто фрагменты какого-то абсурдного сна, в котором реальность рвётся и собирается вновь, не спрашивая моего согласия.

Устроит ли этот город мне ещё салют из метеоритов или для полноты картины подключится извержение вулкана? — думаю, и внутри, почти машинально, появляется короткая усмешка. Но она тут же тает, как только замечаю среди рассыпанных теней знакомую фигуру — и на миг забываю, как дышать.

Янгус. Шагает прямо по растрескавшейся брусчатке, словно просто вышел прогуляться. На нём тёмно-синяя пижама, расшитая крошечными белыми кроликами, которые скачут поверх ярких звёзд. Одна штанина заправлена в носок. Я машинально моргаю, глядя на эту нелепую картину: в свете потускневших фонарей он выглядит то ли персонажем из комедийной сцены, то ли посланником из другой, ещё более абсурдной вселенной.

— О-о, вот вы где! — восклицает он, делая вид, что оглядывает площадь в поисках ещё кого-нибудь для спасения. — А я уж думал, вас завалило, раз не откликаетесь на мои мысленные телепатии. Пришлось идти ногами, представляете?

— Ты хоть вообще понимаешь, что происходит? — спрашиваю, бросая быстрый взгляд на Аластора, который всё ещё держит свод Коллегии, словно сам стал её фундаментом.

— Конечно понимаю. Землетрясение, катастрофа, конец света… — он размахивает рукой в сторону Аластора. — Всё под контролем. Вот он, наш герой, спасает мир, и даже здание. Неплохо для понедельника, да? Хотя надеюсь, мои пробирки там не пострадали. Особенно те, что подписаны «не встряхивать», ха!

— Янгус, — устало вмешивается Элиот, подбирая слова, но не скрывая раздражения, — пожалуйста, хотя бы сейчас… без этого.

Янгус как будто только сейчас по-настоящему его замечает. Медленно склоняет голову, прищуривается, и я почти слышу, как в его глазах щёлкает какой-то смешной рычажок.

— Без шуток? Как скажешь, Ослепительное Благородство, ради тебя я превращаюсь в живое воплощение трагедии и пафоса. Вот смотри: лицо скорби… вот так… Готов заплакать. Почти… но, увы, щекотно в носу, не могу. Видимо, драматическая пауза даёт сбой.

Элиот выдыхает и устремляет взгляд куда-то в вечность, будто пытается мысленно пересчитать до ста. Или до конца времён.

— Я серьёзно, — говорит он, но Янгуса уже не остановить.

— Серьёзно? Простите, благородный Лорд Угрюмства, простите меня, скромного Алхимика! Или как вам больше нравится — Верховный Барьер Всей Надежды? Нет? Тогда пусть будет Холодный Свет Уравновешенности! Или… — он делает паузу и придвигается чуть ближе, наклоняясь, — Сэр Нельзя-Ни-Улыбнуться-Ни-Подмигнуть. Прямо-таки инициализация трагедии в человеческой оболочке.

На этой ноте я не выдерживаю — губы сами собой дергаются в сторону улыбки, даже несмотря на тревогу и дрожь в коленях. Даже Элиот, кажется, борется с улыбкой, качая головой, словно признаёт своё бессилие в споре с Янгусом.

— Ты неисправим, — говорит он, уже не скрывая вздоха.

— В точку, — разводит руками алхимик, театрально оглядываясь. — Значит, «Ослепительное Благородство» пока остаётся.

Элиот снова качает головой, отворачиваясь к Коллегии, и я вижу на его лице лёгкую улыбку. Вокруг нас грохот и страх от недавней вибрации будто рассеиваются на миг. Люди успокаиваются, земля тоже. Чувствую, как напряжение внутри меня отступает, по крайней мере на эти мгновения.