— Да, — выдыхает он, — ему бы это не понравилось.
На секунду взгляд сам собой падает на ладонь — почти рефлекс. И вот оно: знакомое, едва уловимое жжение. Будто Искра под кожей отзывается не согласием, а предостережением. Напоминанием. Что будет, если я отступлю. Если дам ей уйти.
Резко, чуть жёстче, чем хотел, поднимаю взгляд на Маркуса. Он смотрит на меня в упор. Словно ищет не слова, а подтекст под кожей. Как будто вглядывается не в лицо, а сквозь него — вглубь, туда, где я не позволяю себе думать. Я не люблю, когда меня читают. Когда смотрят слишком пристально, будто могут добраться до того, что я не показываю даже себе.
— Перестань, — говорю наконец. — Не пытайся анализировать меня.
Он улыбается — быстро, беззвучно, как будто извиняясь за излишнюю прямоту.
— Иногда, командующий, это единственное, что помогает не сойти с ума.
— У тебя есть и другие способы, — отвечаю, чуть мягче. — И у меня тоже.
Маркус сдержанно кивает и возвращается в привычное русло: идёт рядом, но уже без лишних вопросов. Только шаги по мостовой, только ночь, которая не отпускает.
А я вновь ловлю себя на том, что думаю о ней. О том, как она сидит у окна, сжимая в руках этот дневник, который стал для нас границей между прошлым и будущим, между тем, что мы можем спасти, и тем, что можем потерять.
***
Когда я возвращаюсь в Коллегию, ночь уже полностью захватила Этерис. Маркус давно ушёл. У стражей сменился дозор. Даже механизмы в лабораториях стихли. Весь Этерис, кажется, наконец позволил себе уснуть — кроме меня.
Световые панели на стенах отбрасывают приглушённые блики на тёмный камень, коридоры пустынны и молчаливы, шаги звучат в них глухо и отстранённо, будто это место пытается предупредить меня о чём-то, чего я пока не замечаю. Усталость плотно сжимает плечи и шею, плащ кажется ещё тяжелее, а мысли всё ещё полны отголосками разговора с Рейном — и того неуловимого, тревожного предчувствия, с которым закончилась наша прогулка.
Подхожу к своей двери — глянцевое, идеально чёрное стекло ловит отражения света. Но сейчас оно не привлекает моего внимания: рядом, прямо у порога, свернувшись неловким комочком, лежит Анна.
Замедляю шаг, почти не дышу, наблюдая за ней. Она лежит на боку, колени поджаты к груди, рука вытянута вперёд, словно хотела что-то удержать, прежде чем… Что?
В груди, где ещё мгновение назад оставалась усталость, вдруг вспыхивает холодный страх — быстрый, острый, как лезвие.
— Нет, — вырывается шёпотом.
На секунду тело не слушается: словно сердце пытается остановить меня, будто поздно. Слишком поздно. Но я заставляю себя шагнуть ближе.
Наклоняюсь. Смотрю.
Она не ранена. По крайней мере, явных порезов или следов Искры нет. Волосы, обычно аккуратно собранные, сейчас рассыпаны тёмной волной, закрывают щёку и часть шеи. В полутьме она выглядит почти нереальной, как рисунок на старинной картине, одновременно близкой и невозможной.
Она жива. И… спит.
Опускаюсь на колено рядом, ладонь автоматически ложится ей на плечо. Тело тёплое. Живое. В висках нарастает пульсирующая тревога. Та самая, что уже весь вечер пыталась достучаться из глубины мыслей. Только теперь понимаю: предчувствие не касалось разговора с Маркусом. Оно касалось этого момента. Что случилось? Почему она здесь?
Мой взгляд цепляется за её руку. В пальцах сжата бумага — скомканный лист, будто она держала его до последнего, боясь выпустить. Медленно, аккуратно вытягиваю листок, ощущая тепло её пальцев, и расправляю бумагу. Вижу строчки, написанные её рукой. Почерк быстрый, нервный. Строки исцарапаны, как если бы каждая мысль прорывалась сквозь страх:
«Разрыв в шахтах Артаала — источник нестабильности Искры. Чума — не болезнь. Это сопротивление. Если не остановить, разрушение станет необратимым».
Читаю снова и снова, пока слова не пробивают моё обычно холодное самообладание. Сжимаю губы, когда осознаю, что это подтверждает мои худшие догадки: разрыв в шахтах, противостояние с Искрой, вот источник тех проблем, с которыми мы столкнулись. Значит, всё серьёзнее, чем думали: не просто «чумная» болезнь, а глубокая трещина, грозящая всей структуре нашего мира.
Перевожу взгляд на Анну. Она всё ещё спит, лицо у неё спокойное, но измождённое. Простой «пустой» человек без Искры — и при этом сумела раскопать то, чего мы все никак не могли прояснить. И если это правда, что шахты Артаала — всего лишь замедленная катастрофа, грозящая разрастись в любой момент, то придётся действовать решительно. И не факт, что у нас есть много времени.
Складываю листок, убираю его во внутренний карман, чувствую шероховатость бумаги — та самая реальность, которую нельзя выбросить. Всё подтверждается: если разрыв в шахтах действительно источник угрозы, я должен действовать. И ты, Анна… Ты втянута в это глубже, чем представляешь. Но теперь я обязан защищать тебя. Потому что ты — возможно, ключ, а может быть, единственная связующая нить, за которую этот мир ещё держится.
Секунду я просто сижу рядом и позволяю мыслям биться в голове. Потом поднимаюсь, складывая руки на груди, и задерживаю на ней взгляд. Ощущаю сквозь тугой контроль вспышку какой-то личной тревоги: передо мной человек, вымотанный этими расшифровками до потери сознания, лежит у моих дверей ночью, чтобы передать мне эту важную весть.
Что мне с тобой делать, Анна?
Обвожу взглядом её спящую фигуру и мысленно перебираю варианты. Могу уйти, оставить её здесь — самое простое, самое логичное. Пусть поспит на камне, пусть придёт в себя. Рациональность нашёптывает: так проще всего. Но внутри — жёсткий протест. Искра противится самой мысли, что я оставлю её здесь, в этом коридоре, в холоде и одиночестве.
Разбудить её? Тоже не лучший вариант. По ней видно: измотана до предела, сон — её единственное убежище сейчас. Стоит ей открыть глаза, и она тут же начнёт спорить, завалит меня вопросами, попытается что-то доказать или выбросить себя обратно в бой. Лишняя усталость ей сейчас ни к чему, да и мне, если честно, тоже.
Позволяю себе короткий, почти бесшумный вздох. «Ты даже во сне меня не оставляешь…» — мысленно отмечаю с оттенком усталого сарказма. Но понимаю: взгляд уже смягчился, и сердце сдалось. Всё это раздражение растворяется в тишине, в её беспомощности, в человеческой усталости, которую слишком хорошо понимаю.
Я наклоняюсь осторожно, как будто любое движение может разбудить в ней ураган. Действую почти бесшумно: аккуратно обнимаю Анну, поддерживаю её под плечи, чтобы не потревожить сон. Она едва вздрагивает, тихо бормочет что-то на своём языке — и, не просыпаясь, как будто по привычке, укладывает голову мне на плечо.
Пытаясь не шуметь, приоткрываю дверь кабинета. Вхожу в помещение: строгие кожаные кресла, массивный стол, всё это насквозь пропитано духом дисциплины. Задумываюсь на пару секунд — куда её положить? В углу стоит диван, но там прохладно и неудобно. Затем мой взгляд останавливается двери в личную комнату. Мой внутренний голос мгновенно бросается в бой: Оставить её в моей комнате? Я никого туда не пускаю…
Там я позволяю себе быть самим собой, хоть на чуть-чуть сбрасывая маску командующего авриала. Но смотрю на Анну, которая дышит размеренно у меня на руках и понимаю: идея уложить её на диван в моём кабинете меня не устраивает. Здесь, среди бумаг, кожаных кресел и отзвуков моих мыслей о работе, она не отдохнёт. Да и мне будет как-то… не по себе.
Делаю шаг к двери в комнату и замираю.
А что, если она проснётся там? Как отреагирует? Как отреагирую я?
Всё внутри меня кричит, что это слишком личное. Но через пару секунд уже приоткрываю дверь. Лампы внутри автоматически вспыхивают мягким, тёплым светом, реагируя на мою Искру. В комнате всё обставлено просто и со вкусом: кровать с тёмным деревянным изголовьем, кресло, небольшой стол, книжный шкаф. Лёгкий аромат древесного масла в воздухе.
Осторожно подхожу к кровати, укладываю её на постель, стараясь, чтобы движения были мягкими, почти невесомыми. Пальцы невольно задерживаются на её плечах, ощущают тепло сквозь ткань. Задерживаю дыхание, словно боюсь, что собственный звук спугнёт это странное, почти невозможное спокойствие. Она не просыпается. Не делает даже попытки открыть глаза. Только чуть морщит лоб, как будто внутри неё продолжается какой-то спор — может, с тем, что она узнала, может, со мной. Может, с собой.
