«Сегодня я, наконец, провёл эксперимент, завершившийся положительно. Искра была полностью извлечена из тела силестина. Процесс крайне болезненный, и выполнить его способен лишь авриал — только Искра авриала может вытянуть Искру другого.»
Каждое слово опускается на плечи, как новый груз. Вот оно: не домыслы, не теория, а зафиксированный опыт. И чёткая, неотвратимая грань между тем, кто способен забрать — и всеми остальными.
— Анна.
Я вздрагиваю так резко, что лист почти выскальзывает из рук. Взгляд Аластора поднимается от бумаг и прожигает меня насквозь, требовательно, остро.
— Всё в порядке?
Я отвечаю мгновенно, слишком быстро, слишком очевидно лживо:
— Да. Просто… устала немного.
Его взгляд становится жёстче, словно проникает сквозь тонкие слои моей жалкой лжи, медленно, слой за слоем, разоблачая мои попытки скрыться.
— Ты слишком тихая сегодня, — замечает он, голос ровный, но в нём звучит безмолвное требование честности. Подозрение, тонкое, как паутина.
— Просто сосредоточена, — пытаюсь отмахнуться, будто это спасёт меня от его неизбежного натиска.
— Я умею отличать усталость от тревоги, Анна. Что ты прочла?
Снова ловлю его взгляд и понимаю: он не отпустит меня, пока не узнает правду. Дверь кабинета кажется болезненно близкой, но бессмысленной. Он удержит меня одним лишь словом, взглядом, своей властной уверенностью.
— Там… много сложных формулировок, — медленно, осторожно выдавливаю я. — Я не уверена, правильно ли поняла, не хочу поспешных выводов.
— Расскажи и разберёмся вместе.
Разобраться. Это слово пугает меня — ведь у Аластора оно всегда звучит как вердикт. Губы слегка дрожат, когда я прикусываю их, стараясь сдержать поток слов и не дать им прозвучать как обвинение. Мне важно найти правильный тон — показать, насколько меня беспокоит эта ситуация, но не дать понять, насколько я уязвима. Знаю, что уже не смогу солгать ему, но готова ли я быть до конца честной?
Заставляю себя выдержать его взгляд и произнести слова, которые могут изменить всё:
— В дневнике… описан способ избавления от Искры.
Слова срываются с языка тихо, осторожно, почти виновато. Я пристально смотрю ему в лицо, пытаясь уловить хоть намёк на реакцию, на эмоцию. Он почти не двигается, но я замечаю едва уловимое напряжение в пальцах, лежащих на столе и сердце падает куда-то вниз.
— Продолжай.
— Мастер… — снова ищу взгляд Аластора. — Он провёл эксперимент. Выяснил, что Искру можно извлечь из тела силестина. Совсем, полностью. Но сделать это может только авриал. Только ваша Искра… способна вытянуть Искру другого.
Я ненадолго застываю, вслушиваясь в тишину между нами. В комнате почти не остаётся воздуха — всё сконцентрировано в этом хрупком промежутке между вопросом и ответом.
— В дневнике он пишет, что процесс болезненный, — продолжаю чуть тише, — и Искра после этого сгорает. Навсегда.
Его лицо почти не меняется, только глаза темнеют, будто в них гаснет последний свет заката.
— Это не решение, — быстро добавляю я, пытаясь опередить его мысли, его выводы. — Вы не можете просто так отбирать Искру, это не выход… Это ведь сделает силестин пустыми.
Он не перебивает. Ждёт. В этом ожидании пугающая уверенность человека, привыкшего к тяжёлым решениям и от этого ожидания внутри меня холодеет.
— Да, это может спасти тех, кого мучает Искряная чума, — голос срывается, становится почти умоляющим, — но это лишит их сути. Это… может показаться кому-то универсальным решением. Вам может показаться.
Аластор встает, и это простое движение кажется ударом, от которого я невольно сжимаюсь. Он смотрит на меня сверху вниз — властный, спокойный, непреклонный. И я знаю, что сейчас решится что-то важное, необратимое, будто шаг с обрыва, после которого можно только лететь вниз.
— Ты думаешь, что я воспользуюсь этим, чтобы отбирать Искры у всех? — голос звучит ровно, но в глубине его что-то пульсирует, словно раскалённая магма, едва сдерживаемая его волей. — Ты не доверяешь мне, Анна?
Вот он, тот самый момент. Момент, когда нужно либо сдаться и отвести взгляд, либо стоять до конца, говорить, даже если каждое слово будет ломать меня на части.
Я медленно поднимаюсь с кресла, едва удерживая дрожь в коленях. Листок в моих руках сжимается так, будто я пытаюсь вжать в него всё напряжение этого разговора. Вдох. Заставляю себя посмотреть ему прямо в лицо.
— Я знаю, что суть авриала — защищать Инсоленс любой ценой, но цена не может быть душами тех, кого вы защищаете. Если вы начнёте отнимать их Искры… какой смысл в спасении пустых оболочек?
Аластор резко отворачивается, в его движении едва уловимая ярость — шаг к окну, пальцы напряжённо ложатся на камень подоконника, будто пытаясь впитать его холод.
— Жизнь важнее формы, — произносит он тихо. — Если выбор между смертью и пустотой, я спасу жизнь.
— Жизнь без Искры для силестина — это почти смерть. Забрать её — значит обрезать крылья, запереть душу в теле, которое уже не сможет петь, не сможет дышать свободно. Это не спасение!
Он медленно поворачивается, снова вставая напротив меня. Между нами — всего пара шагов, но они ощущаются огромной пропастью. Я слышу, как стучит сердце — кажется, даже воздух в комнате вибрирует от этого глухого стука. Моё или его — уже не различить.
— Ты хочешь, чтобы я ничего не делал? Просто смотрел, как они мучительно умирают? У меня нет такой роскоши, Анна. Я отвечаю за всех.
Вдыхаю, воздух режет горло, будто стал холоднее. Вот он — его приговор, снова. Не просто долг, не просто рациональность. Страшное «нет роскоши», которое я уже слышала. В словах Янгуса.
«Ты понимаешь теперь, почему его боятся, Анна? Потому что долг авриала — защищать Инсоленс. Любой ценой. Даже если для этого придётся… уничтожить то, что мешает выжить остальным»
— Я знаю, — произношу хрипло. — Янгус рассказал мне про Аргрейн.
Он чуть дёргается. Непроизвольно. В лице вспыхивает не раздражение, не гнев — что-то другое. Память? Боль? Или просто усталость человека, который думал, что те решения остались в прошлом.
— Он рассказал, как вы удерживали барьер три дня. Как выбрали спасти центральный сектор и Этерис, ценой многих жизней. Как слушали крики. Тех, кого не смогли спасти.
Глаза Аластора сужаются. Словно я вновь открыла двери того наводнения, что захлестнуло Аргрейн. Но он молчит. Не оправдывается. Никогда не оправдывается.
— Тогда у вас не было другого выхода, — продолжаю, — и даже Янгус… даже он понимает, почему вы так поступили.
Ощущаю, как в груди поднимается не страх — решимость.
— Но, авриал Аластор, сейчас это не Аргрейн. Никто не ставит вам ультиматум за одну ночь. Никто не требует решать, кого спасать, а кого оставить за барьером. Это вы сами придумали себе этот край. Этот выбор.
Он резко опускает ладони на стол — дерево жалобно скрипит, будто и чувствует напряжение.
— Думаешь, мне хочется этого? Думаешь, я не пытаюсь найти другой путь? Каждый день, Анна. Каждый день я взвешиваю: кого я могу потерять, чтобы спасти остальных. Чума убивает каждый день, и у меня нет времени ждать.
— Но у вас есть выбор, не становиться судьёй опять! — выкрикиваю я прежде, чем успеваю остановиться. — Не превращать живых в пустые.
В кабинете повисает тишина. Я делаю шаг вперёд, больше не отступаю. Теперь между нами нет спасительной пропасти — только один лист перевода, который вдруг становится весомее всей комнаты.
— Я боюсь не вашей силы, авриал Аластор. И не ваших решений. Я боюсь того, что если вы пойдёте по этому пути — однажды уже никто не остановит вас. Никто не скажет, что цена слишком велика. Потому что все будут считать: раз авриал решил — значит, иначе нельзя.
Он смотрит прямо на меня, и я вижу, как что-то борется в глубине его глаз. Там нет ни угрозы, ни холода — только тяжесть выбора, которому нельзя привыкнуть, но который уже стал частью его.
