Смотрю на колбу. Она теперь светится ровно, спокойно. Внутри — не буря, не угроза. Устойчивость.

Как ему это удаётся?

— Янгус… — произношу вдруг, сама удивляясь своему голосу. Он звучит тише, чем хотела. — Можно спросить?

Он вскидывает бровь, всё ещё внимательно следя за раствором.

— Разумеется. Но если это о формуле вечного счастья, то я пока не дошёл до нужной главы.

— Нет, не о формуле. — Провожу пальцами по краю стола, как будто ловлю нужные слова. — Как ты стал алхимиком? Почему вообще выбрал это?

Вопрос повисает в воздухе. Даже Нибл перестаёт чистить лапку и снова смотрит на меня — теперь совсем серьёзно, как будто тоже ждёт ответа. Янгус смотрит в колбу, потом — на меня. И вдруг как-то по-другому улыбается. Без кривляния. Почти… тепло.

— Мой отец был аптекарем. В Хардоре. Делал настойки, собирал травы, лечил. Ни капли Искры. Только знания, терпение и очень много перетёртого зверобоя. — Он делает паузу, и я вижу: за словами — воспоминание, с запахами, звуками, чем-то живым. — Когда я был ребёнком, у нас часто не хватало ингредиентов. Один раз мне дали задание: найти листья курассы в овраге за домом. А я принёс три других растения. И сказал, что так будет лучше. Просто… интуитивно. Смешал их. Получилось что-то невероятно отвратительное по вкусу. Но у старой Грэды на следующий день прошла лихорадка, которая держалась неделю.

— Ты просто… смешал что было?

— Да. Потому что мне было шесть. И потому что мне казалось, что трава, пахнущая мятой, не может быть злой. — Он смеётся. — Тогда отец посмотрел на меня очень долго, потом налил себе ксарея, а мне воды и сказал: «Ты станешь либо гением, либо катастрофой. Мы узнаем позже».

— И что оказалось?

— Думаю, я — гениальная катастрофа, — говорит он с широкой, беззлобной усмешкой. — Но знаешь… я тогда понял. Алхимия — не про формулы. Она — про выбор. Про то, что ты решаешь: какая трава сегодня спасёт чью-то жизнь. Или испортит суп. И мне это… подошло.

Янгус снова берёт колбу, смотрит на неё, как будто там не зелье, а ответ.

— В Инсоленсе слишком много сил, которые просто ломают. А алхимия… хоть что-то чинит.

И я вдруг понимаю — вот она, суть. Не в кролике. Не в опытах. А в том, что он хочет починить. Этот мир. Себя.

Раствор в колбе мерцает. Янгус улыбается, поддевает стеклянную пипетку, отпускает в смесь ещё каплю, и отвар меняет цвет. Плавно, будто не решаясь. Из прозрачного — в золотисто-мутное, как пролитый мёд в воде.

Смотрю, как он работает, с каким вниманием относится к каждой детали. У Янгуса всегда всё летает из рук, валится со стола, взрывается, но в этот момент он точно знает, что делает. В этом хаосе — его порядок. Его смысл.

А во мне… начинается что-то другое.

Мысль, тихая, но цепкая.

«Алхимия не про формулы. Она — про выбор.»

Янгус сказал это почти шутя. Но оно застряло. Прокрутила раз, другой. Оно звучит — не как фраза, а как зерно, падающее в почву.

Выбор.

А я? Какой у меня выбор? Переводить дальше? Притворяться, что ищу путь домой, хотя на самом деле раскладываю чужую жизнь по частям? Или всё-таки признаться себе: я копаю не только в дневнике. Я копаю в людях. В этом мире. В Аласторе.

Потому что он — ключ. Или тупик. И если я не пойму, кто он на самом деле — я не выберусь.

Он говорит правильно. Безупречно. Почти идеально. Идеальный порядок. Идеальный контроль. Но я знаю — так не бывает. Особенно сейчас, когда дневник перестал быть просто скучной хроникой технических опытов, когда слова в нём вдруг обрели пульс — неровный, ломкий, — и стали страшнее любых формул. Я ловлю себя на том, что всё чаще возвращаюсь к мыслям о нём — как о человеке, в котором тоже, кажется, живёт хаос. Просто он умеет держать его за щеколдой.

Я должна узнать о нём больше.

— Янгус?

Он вскидывает бровь, но не поднимает головы.

— М?

— Что ты знаешь об авриале Аласторе? — стараюсь, чтобы голос звучал непринуждённо. Почти лениво. Почти так, будто это просто праздное любопытство, а не тень, которая держит меня ночами.

Янгус чуть меняется в лице. Усмешка гаснет, как будто я случайно задала вопрос, который обычно обходит стороной даже он. Он встаёт с табурета, медленно прохаживается вдоль стеллажа, будто настраивается, подбирает слова, а может — просто отвлекает себя от желания промолчать.

— Опасный вопрос, — произносит медленно. — И не потому, что мне запрещено говорить. А потому что на каждый ответ появится три новых.

Он задерживается, и я уже думаю, что он уйдёт от разговора, но вдруг выдыхает, чуть наклоняет голову — как будто доверяет не только мне, но и этой комнате.

— Аластор… он авриал, и это куда сложнее, чем ты сейчас можешь себе представить. Он… сложный. Невозможный. Пугающе холодный иногда — бывает, что от его взгляда по коже бегут мурашки. Но бывает и по-другому: в какой-то момент вдруг чувствуешь к нему уважение такое сильное, что в горле становится сухо. Ты не знаешь, как к нему относиться — иногда боишься, иногда восхищаешься, а чаще всего не можешь разгадать, что у него на самом деле внутри.

Янгус ставит колбу на штатив, поворачивается ко мне, прислоняется бедром к столу. В его разноцветных глазах — не привычное озорство, не театральная ирония. Серьёзность. Редкая для него. Такая, от которой внутри становится прохладно.

— Я знаю о нём много. Больше, чем хотел бы. — Вздыхает, сцепляет пальцы. — Я видел его в битве. Видел, как он спас целый город, но… — Янгус замолкает. На долю секунды взгляд уходит куда-то мимо меня, будто сквозь стены, сквозь время. — Это была не победа. Это было… решение.

Я замираю, сердце чуть сдавливает ребро. Не перебиваю. Пусть сам решит — говорить или уйти в молчание.

— Это было год назад. В Аргрейне стояла дамба. Старая. Никто не верил, что она действительно может рухнуть. Весной начались дожди. Не обычные. Вода лилась неделями. Реки поднялись. В магистрате говорят до сих пор, что это была ошибка расчётов — попытались ослабить давление на шлюзах. В ночь, когда сработали механизмы, дамба не выдержала.

Янгус делает шаг к стеллажу, опирается ладонями о холодное дерево.

— Вода шла стеной. Половина Аргрейна — жилые кварталы, мастерские, школы — оказались на пути. Стражи пытались эвакуировать людей, но скорость… это была не буря. Это была смерть, у которой не было лица.

Я сжимаю ладони на коленях. Сердце давит изнутри.

— Аластор прибыл с группой барьерных стражей. Их было меньше тридцати. — Янгус говорит ровно, но дыхание сбивается. — Он мог попробовать спасти всех, но тогда вода снесла бы нижние уровни города, а за ними — центральные энергостанции. Вся Искровая система рухнула бы. Аргрейн погиб бы целиком. И не только он — волна пошла бы дальше по каналу в сторону Этериса.

— Что он сделал?

— Сделал Искровой барьер. Огромный. Закрыл весь восточный сектор. Прямо по жилым кварталам. Спас центральную часть Аргрейна — станции, мосты, госпитали. Но… внутри барьера остались сотни. Аластор знал, кого запирает, слышал их крики, мольбы о помощи, видел, как люди пытались прорваться через барьер, но не мог рисковать. Он стоял до конца и видел, как река смывает их. Три дня держал барьер, пока вода не спала.

Янгус выдохнул. Его разноцветные глаза стали тёмными, серьёзными.

— Аргрейн выжил. Тысячи спаслись. Но сотни остались за барьерами. Их потом искали под обломками… неделями. После этого Аластора стали называть авриалом-защитником. И… тем, кто выбирает, кто будет жить. А еще… мне кажется те три дня его сильно изменили.

Он замолкает, и на мгновение кажется, что воздух в лаборатории стал плотнее. Тени чуть удлинились. В голосе Янгуса звучит осторожность — не та, что вызвана страхом, а та, что появляется, когда говоришь о чём-то слишком странном, слишком чуждом, чтобы объяснить.

— Ты понимаешь теперь, почему его боятся, Анна? Потому что долг авриала — защищать Инсоленс. Любой ценой. Даже если для этого придётся… уничтожить то, что мешает выжить остальным.