— А вот тут ты заблуждаешься, солнечная! — он выпрямляется, отбрасывает блокнот с расчётами. — Всё можно воплотить, если знать, из чего оно состоит. Искра — это не мистика. Это поле с определённой волной, и если ты можешь стабилизировать её частоту — ты можешь синтезировать форму. Каркас. Оболочку. И если правильно распределить андамариновую матрицу…

— …то кролик получит тело? — уточняю я.

— Не просто тело! — Янгус поднимает палец. — Независимость. Настоящую, тактильную. Он сможет прыгать, жевать, лежать в шапке. Как любой уважающий себя кролик.

Нибл, между тем, будто бы слегка поворачивает голову, его дымчатые уши вздрагивают. Он явно не в восторге от идей хозяина.

Мойра скрещивает руки:

— Ты хоть подумал, что будет, если у тебя получится? Искра в живом теле — это не кошка с шарфиком. Это потенциальная катастрофа. Ты же знаешь, что бывает, когда энергия теряет форму. Она… взрывается, Янгус. Или хуже — начинает думать, что она человек.

— Думает — значит, живёт! — возражает он, уже что-то записывая в блокнот. — Я делаю последний расчёт, подаю стабилизационное поле и добавляю концентрацию флюидного катализатора… вот так…

Он щёлкает пальцами — и под потолком взмывает импульс. Кристаллы вспыхивают, вокруг круга — тонкое серебристое свечение. Нибл вытягивается, как тень, тянет лапки. В нём проступают детали: текстура меха, усы, даже складка на ухе.

— Ого, — Мойра щурится. — Он действительно… проявляется?

— Вот-вот, — шепчет Янгус. — Ещё секунда, и…

И кролик делает скачок. Один. Второй. Со звуком «ПФ!» приземляется на стол. От его лап подскакивают склянки, сыплется порошок, одна пробирка катится в воздухе, разбивается. Нибл рвётся вперёд — летит на пол, лавирует между банками, оставляя после себя вспышки.

— О, нет, нет, нет! — Янгус мечется. — Он не стабилизирован, он перегревается! Не трогай андамарины лапами, Нибл!

— Он их жрёт! — кричит Мойра, смеясь.

— Я ему говорил! — в отчаянии вздыхает Янгус, хватается за голову. — Надо было ещё вчера перекалибровать реактивное поле!

Кролик успевает с разбегу врезаться в колбу с чем-то зелёным — по комнате разносится запах гари и мяты. Свет гаснет, вспыхивает снова.

Я держусь за край стола, чтобы не упасть. Смех уже стучит в горле.

— Кажется, он решил, что телесность — это разрушение всего подряд, — замечаю.

— Или протест против плоти, — парирует Мойра. — Он был свободной тенью, а ты заставил его ощущать… гравитацию!

Нибл возвращается в центр круга и замирает; его очертания быстро расплываются, превращаясь в густую, клубящуюся зелёным дымом тень.

Тишина. Янгус смотрит в потолок, потом на нас, и театрально вздыхает:

— Ну ладно. Почти сработало.

— Почти, — хмыкает Мойра.

— Вот сейчас подправлю уравнение в блоке массопереноса и повторю… Только… — он рыщет по столу, заглядывает в ящик, хлопает крышкой, шуршит. Потом замирает. — Кажется, у меня закончилась сублимированная иволгина. Ну конечно. Какой кошмар. Без неё не обойтись. Тени без неё… не вязнут.

— Сублимированная иволгина? — переспрашиваю я. — Это что вообще?

— Это… ну… — он морщится. — Сухой экстракт скользящей реальности. Да, звучит плохо. Зато работает. Почти всегда.

Присаживаюсь на край стола. Смотрю, как он снова суетится, помечает, бормочет про коэффициенты. А в центре круга сидит маленький, силуэт кролика — и будто ждёт, когда хозяин снова позовёт его в плоть. И думаю, что в этом человеке больше жизни, чем во всей Коллегии. Даже если всё развалится — он продолжит ставить эксперименты. Потому что не может иначе. Потому что для него жизнь — это «а что если…»

И, чёрт возьми, пусть у него будет кролик. Даже если никто не верит, что тот станет настоящим.

Мойра достаёт из кармана крошечные часы на цепочке. Они щёлкают — мягко, сдержанно. Она смотрит на стрелки, морщится, будто они укусили.

— Ох, великая Искра…. — Голос звучит не возмущённо, скорее… с досадой, как будто кто-то выдернул её из праздника в самый интересный момент. — Меня ждёт кто-то гораздо менее пушистый и гораздо более серьёзный. Увы.

Янгус не поднимает головы, возится с какой-то склянкой, но кивает:

— Ну, иди. Привет Авриалу. Скажи, что я не трогал ничего опасного. Сегодня. Почти. Ну… если не считать эффекта обратной диффузии на кролика. Хотя, по-моему, он даже стал умнее — на секунду. Это прогресс, Мойра! Настоящий! Запиши! — Янгус поёт эти последние слова в пространство, словно дирижёр репетирующей вселенной.

Мойра закатывает глаза, но не может не улыбнуться, смотрит на меня с таким видом, будто в мире есть тайное общество выживших — и мы оба туда приняты.

— Передам, — фыркает она, оглядывая беспорядок, словно прикидывает, насколько велики шансы, что завтра здесь будет пожар. Потом поворачивается ко мне. На лице — всё та же теплая усмешка, в глазах — блеск, но чуть тише, чем в начале.

— Ты держись, Анна. И не позволяй ему уговорить тебя сварить отвар от облысения для кроликов. Он будет пытаться.

— Уже было, — Янгус из угла. — Слабый эффект. Уши стали кудрявыми.

— Ужас. — Мойра качает головой. — Ладно. Сбегаю, пока моя совесть ещё не ушла без меня. Удачи вам, алхимики.

Щёлкает замок. Дверь закрывается, оставляя после себя лёгкий запах полевых цветов, от которого у меня почему-то каждый раз сжимается что-то под рёбрами. Как будто это запах жизни до всей этой Искры, до чужого мира.

Я оборачиваюсь. В лаборатории по-прежнему лёгкий хаос: склянки поблёскивают, лампы потрескивают, на столе лужица чего-то зелёного. А в центре круга — Нибл. Сидит на задних лапках, вытянулся как король, и… грызёт что-то. Точнее пытается. Я щурюсь. Это… репа?

— У тебя теневой кролик ест… овощи? — говорю, приподняв бровь.

— Ну, он в процессе самоопределения, — отвечает Янгус, вытирая руки о тряпку. — Решил, видимо, что пора соответствовать физическому прототипу. Вчера пытался стащить у меня бутерброд.

Я уже ничему не удивляюсь. Даже если этот кролик заговорит, просто кивну.

Опускаюсь на высокий лабораторный стул, откидываюсь, и впервые за долгое время не думаю о дневнике. Просто смотрю, как Янгус раскладывает компоненты — быстро, точно, с привычкой. Он что-то бормочет себе под нос, меняет пробирки местами, движется в ритме, известном только ему.

— Поможешь мне? — вдруг спрашивает, не глядя.

— С чем?

— Надо соединить стабилизирующий раствор с порошком шалфея. Но аккуратно. Если пересыпешь слишком быстро — получится пена с характером, — вздыхает он, отодвигая крошечную баночку поближе ко мне. — А если слишком медленно — раствор схлопнется и будет выглядеть так, будто мы проводили обряд изгнания здравого смысла.

Я невольно усмехаюсь, чувствуя, как нервное напряжение в теле чуть отступает — будто каждый его абсурдный комментарий вытягивает из меня кусочек усталости.

Слезаю со стула и подхожу к столу, где на металлическом подносе уже разложены компоненты. Колба с прозрачным раствором отливает зеленоватым, рядом маленькая глиняная чаша с золотисто-серым порошком.

Нибл усаживается рядом, уставившись на меня круглыми глазами. Контролёр.

Янгус протягивает мне тонкий стеклянный шпатель.

— Медленно. Равномерно. Представь, что готовишь отвар не для стабилизации Искры, а, скажем… для успокоения особо напряжённого авриала.

Я не удерживаюсь и усмехаюсь.

— За таким отваром ко мне бы очередь выстроилась.

— Вот-вот. Значит, ты понимаешь всю важность процесса, — торжественно кивает Янгус.

Насыпаю первую порцию порошка. Раствор начинает медленно мутнеть, по поверхности проходят тонкие серебристые волны. Внутри колбы словно зарождается миниатюрная буря.

— Вот так, — одобряет Янгус. — Ты прирождённый алхимик, Анна. Или по крайней мере, прирождённый не разрушать мои труды с первой попытки. Это уже редкость.

Я усмехаюсь, но не поднимаю глаз. Слишком сосредоточена.

Порошок заканчивается. Кладу шпатель рядом. Пальцы ноют от напряжения, хотя работа почти ювелирная, лёгкая. Просто мозг до сих пор не привык, что Искра — это не всегда про борьбу. Иногда — про созидание.