Читаю не строчку — выкапываю. Слово за словом, как будто осторожно разбираю завалы в старом, давно забытом подвале, где никто не зажигал свет уже много лет. Смотрю не просто на текст — на то, что между ним. Сопоставляю даты, повторы, странные обороты. Ищу. Цепляюсь за каждую зацепку. Пытаюсь выудить хоть намёк — как вернуться. Какой механизм, какой переход, какой провал может перебросить обратно.

Но пока — только повторяющиеся описания опытов. Некоторые звучат как безобидные изобретения: механизмы для отвода сточных потоков, усиление городских фонарей, автоматизированные системы подачи чистой воды.

Потрясающе. Канализация и фонари. И я застряла в этом мире навсегда, потому что кто-то хотел, чтобы у них было больше напора в трубах?

Но дальше… начинаются отклонения. Там, где строки становятся более сжатыми. Где он сам будто сбивается с ритма. Где почерк меняется, становится жёстче. Без закруглений. Именно в таких фрагментах он упоминает «отдельную зону». Свою тайную лабораторию, в которой проводил свои страшные эксперименты.

Откидываюсь назад, вдыхаю медленно.

Лаборатория. Скрытая. Не та, что в протоколах. Не та, где можно просто войти. Он возвращался туда снова и снова, отдельно от «официальной» части своих записей. Именно там — провалы. Именно оттуда — едва замаскированные страхи. Он ни разу не называет это страхом, но почерк выдаёт. У него начинают дрожать буквы.

Мастер писал о методах разделения. О возможности, пусть и теоретической, отделить Искру от тела носителя — «с минимальным повреждением физической оболочки, при строгом контроле потоков и постоянной стабилизации поля». Описывал контуры, схемы, «векторную изоляцию» и «точку расслоения», где Искра, по его расчётам, должна была бы откликнуться на импульс — как будто её можно выманить, уговорить, аккуратно вынуть, не потревожив ни плоть, ни тень.

Он писал с верой инженера — всё должно быть подчинено схеме, даже то, что никогда не подчинялось. Он считал, что если подобрать правильный угол, держать силу на грани между стабильностью и разрывом, Искра отделится. Механика, цифры, формулы — за всем этим слышится его отчаянная попытка убедить себя: это управляемо, это всего лишь энергия, не больше.

Но дальше идут заметки о сбоях. О том, что «отделение» не происходит. Искра сопротивляется, поле рвётся, носитель теряет тень. Всё выходит из-под контроля, несмотря на расчёты, несмотря на выверенные параметры.

Перечитываю эти строки и понимаю, что если продолжу копаться дальше, если вцеплюсь в этот след, выверну наизнанку каждую схему и формулу, в какой-то момент наткнусь на вещи, которые перестанут быть просто теорией. И это пугает.

Наклоняюсь ближе. Мне нужно больше. Мне нужно…

Дверь скрипит. Тихо, будто с упрёком. Я медленно оборачиваюсь. Мойра стоит в дверях, прижав плечо к косяку, руки скрещены, на лице — лёгкая, почти лениво-ироничная улыбка. В глазах — внимательность, но и тревога, которую она пытается спрятать под маской недовольства.

— Ты, случайно, не приросла к этому столу? — голос тёплый, с хрипотцой, как всегда. Но за ним сквозит: я волнуюсь, дурочка. — Или решила, что жизнь в четырёх стенах — новая философия пустых?

Я закрываю дневник.

— Привет. Зачем ты пришла?

— Чтобы вытолкать тебя наружу, — отвечает и уже входит, захлопывая дверь пяткой. Она оглядывает комнату: стол завален листами, на подоконнике — чашка с засохшим шеваром.

— Ты похожа на привидение, Анна. Только привидение хотя бы иногда меняет локации.

Вздыхаю, утыкаюсь лбом в ладони, потом откидываюсь на стуле.

— Я просто… почти дошла. Там есть формула. Не точная, но… Это может быть началом…

— Началом твоего нервного срыва, — перебивает Мойра. Она наклоняется, отодвигает от меня ручку и тетрадь, будто отбирает оружие у одержимого. — Ты читаешь с утра до ночи. Без сна. Без света. Без нормальной еды. Мы уже спорим, не заменить ли тебе шевар на капельницу.

Я хмыкаю.

— Забавно, от тебя это слышать. Человека, который считает отдых тратой ресурсов.

— Я, в отличие от тебя, знаю, когда мои ресурсы заканчиваются, — отрезает Мойра, но без злости. Она садится на край стола, заглядывает мне в лицо. — Ты боишься, что если остановишься — не сможешь снова продолжить?

Молчу. Потому что именно это. Потому что, если я сделаю паузу, если дам себе позволить отдохнуть, — я почувствую всё, что сейчас удаётся отодвинуть.

— Пойдём, — говорит Мойра и, не дожидаясь ответа, берёт меня за руку.

— Куда?

— Сходим в гости к Янгусу. Он сейчас в лаборатории и вроде как сегодня у него день экспериментов.

Я чуть притормаживаю.

— У него каждый день — день экспериментов.

— Именно, — она довольно улыбается, — но сегодня особенный. Он сказал: «если всё сработает, это изменит саму концепцию взаимодействия с Искрой!»

Она пытается передразнить его интонацию — и у неё получается пугающе точно.

— Это звучит как начало катастрофы, — бурчу я, но уже шаг за шагом послушно иду следом.

У двери я всё-таки оборачиваюсь — мимолётно, почти рефлекторно. Мой взгляд скользит по оставленной комнате, по открытому дневнику на столе. Словно мысленно обещаю: я вернусь. Я дочитаю. Просто… нужно выдохнуть.

Мы сворачиваем в один из боковых коридоров, идём быстрым шагом, почти бегом. Мойра говорит без остановки, её свободная рука дирижирует потоком слов, как будто она не просто говорит, а сочиняет. И, чёрт. Я бы себя не остановила. Никогда. Я шла бы за ней даже в шторм из Искры — просто потому, что она говорит это с таким живым, упрямым светом в голосе.

Я ещё не была в лаборатории Янгуса. Только слышала. Полунамёки, обрывки фраз, сказанные вполголоса: «гениально», «непоправимо», «а потом потолок три дня отмывали». Слова шли парами, будто взрывчатка и фитиль.

Подходим к двери. Массивная, тёмная, исписанная метками и предупреждениями. Надпись, выжженная прямо на поверхности: «Осторожно: Искра и взрывы». Замечательно. Очень обнадёживает. Из-за двери доносится возня, приглушённое рычание… или бормотание? Мы с Мойрой входим и первым, что я вижу, оказывается… кролик.

Нет, стоп. Теневой компаньон. Кролик.

Зелёный силуэт на полу, дымчатый, мягкий по контурам, но плотный, с ушами, как у живого, только одно ухо стоит прямо, другое чуть отогнуто. Кролик сидит аккуратно на краю алхимического круга, его глаза — два крошечных огонька, и он жует. Или делает вид, что жуёт. Тень, да.

Застываю, приглядываюсь. Неожиданно… трогательно. В этом существе нет ничего грозного. Украдкой смотрю на Янгуса. Он в сюртуке, который с третьей попытки можно было бы назвать белым, в одной руке держит трубку, в другой — блокнот, а разноцветные глаза сияют, как у человека, который три часа назад перешёл грань разумного и теперь ему там весело.

Конечно, у него кролик.

Не тигр, не ворон. Кролик. Потому что он не про напугать. Он — про жить, несмотря ни на что. Даже если весь мир идёт наперекосяк, даже если формулы рушатся, если в очередной раз сносит крышу лаборатории — рядом будет кролик. Смешной, упрямый, как и сам Янгус.

Я хмыкаю про себя, и только тогда вслух:

— Твоя тень… Кролик?

Янгус оборачивается, сияет как прожектор:

— Конечно! Это Нибл. Воплощение грации, элегантности и обжорства. Великолепный малый, если не считать склонности к философии и спонтанным исчезновениям в обеденное время.

Мойра сдерживает смешок, делает шаг вперёд, руки в боки:

— И ты, прости, что именно с ним собираешься делать?

Янгус поднимает палец — театрально:

— Материализовать.

Пауза. Даже дым из перегретого котла как будто затихает. Мойра моргает.

— Что?

— Ну да, — Янгус кивает так, будто речь о привычном бытовом процессе. — Перевести Тень в телесную форму. Сделать его живым. Мех, лапы, мягкие подушечки, вот это всё.

— Ты с ума сошёл, — Мойра не может сдержаться, хохочет. — Янгус, ты знаешь, что Теневой компаньон — это Искра, это энергия, связанная с личностью. Его нельзя превратить в животное. Это не морковка, которую можно вырастить из порошка.