Капитан отвечает кивком, в котором нет ни военной чёткости, ни безразличия — только живая, спокойная готовность. Его глаза встречаются с моими — и в этом взгляде я вдруг чувствую не скрытое недоверие, а скорее тактичное участие. Будто он уже привык встречать чужих людей в этом мире и умеет делать их присутствие чуть менее острым.

— Пойдём, - говорит он мягко, но не торопит.

Я уже собираюсь повернуться к выходу, но что-то внутри дёргается. Ощущение незакрытой двери. Нет, не двери — раны. Вопроса, который сжимается в груди, как заноза.

Я останавливаюсь. Слишком резко, даже капитан на пороге чуть напрягается, улавливает перемену в воздухе — здесь, кажется, вообще нельзя быть незамеченной.

— Когда вы нашли меня… — поворачиваюсь к авриалу, и голос у меня выходит тише, чем хотелось бы, почти шепотом. — Со мной был кто-то?

Он поднимает глаза. И впервые смотрит не сквозь, не мимо, а прямо, внимательно — и в этом взгляде нет холода, но есть что-то такое, от чего дыхание сразу сбивается, как будто за его тишиной уже прячется ответ, который я не готова услышать.

— Нет, — говорит спокойно, без паузы. — Ты была одна.

Одна.

Тело будто проваливается внутрь этой короткой тишины между вопросом и ответом. Не то чтобы я ожидала другого — но, чёрт, я надеялась. Хоть на след, хоть на тень, хоть на намёк, что Виктор тоже перешёл, пусть позже, пусть иначе, пусть с другим концом. Хотелось верить, что если я здесь, значит и он… хоть где-то рядом.

Но нет. Только я.

Опускаю глаза, будто пытаюсь спрятаться от самой себя, и просто киваю — медленно, механически, не доверяя голосу.

— Поняла, — тихо.

Аластор не добавляет ничего. Ни слова сожаления, ни попытки утешить, ни даже обычного равнодушия — только смотрит в упор. В этом взгляде нет холода, только ясность, от которой некуда уклониться. Как врач, сообщающий диагноз: не приукрашивает, не обещает, не лезет с ложной надеждой — просто оставляет тебя наедине с фактом.

Капитан Рейн отступает к двери, жестом приглашает идти следом. Я прижимаю книгу крепче, как щит, как якорь, как единственную вещь, которая всё ещё связывает меня с собой прежней, и выхожу в коридор.

Спина прямая, шаги ровные — не потому что внутри действительно спокойно, а потому что иначе всё развалится прямо здесь, на пороге. Это старая привычка — держать себя, когда никто другой не удержит.

Мы выходим в коридор. Капитан идёт чуть впереди — высокий, собранный, каждый шаг точен, как отмеренный по нотам в медленном, уверенном марше. Его плащ двигается за ним с ленивой, но безошибочной дисциплиной, будто ткань выучила ритм его тела наизусть. Он не говорит ни слова, и я не задаю вопросов. Мне сейчас не нужны слова. Мне нужно движение — простое, механическое, чтобы тело шло вперёд, пока разум плетётся следом, стараясь не споткнуться.

Иду и не могу остановить этот внутренний марш слов, цепляющихся друг за друга в голове, как рваные страницы старой книги:

Одна. Всё снова сводится к этому слову — точка, после которой уже не важно, сколько здесь коридоров, дверей, звуков или запахов, если с каждым шагом только сильнее понимаешь: ты — отдельно от всего, отдельно от всех. Смешно, я ведь привыкла быть одна и раньше. Только раньше одиночество было знакомым, почти домашним, его можно было укутать в заботу, в привычные вещи — книгу, плед, утренний кофе, голос Виктора в телефонной трубке. А теперь одиночество обросло чужой кожей, стало другим, жёстким, новым, непонятным.

Пальцы судорожно стискивают книгу. Её вес — реальный, физический, он держит, не даёт провалиться совсем. Я повторяю мысленно: «Работай. Читай. Ищи выход». Просто ещё один план. Пусть даже иллюзорный, пусть даже смешной, если смотреть со стороны. Главное — не дать себе раствориться в чужом свете, в этих гладких стенах, в их внимательной тишине.

Шаги капитана звучат размеренно, но в этом ритме есть что-то неуловимо человеческое, что-то, что поневоле хочется повторять. Я стараюсь подстроиться под его шаг, ловлю свой собственный темп, будто пытаюсь синхронизироваться хоть с кем-то, хоть с чем-то, чтобы не быть совсем выброшенной за пределы этого нового мира.

Я думаю о Викторе. О том, что он, наверное, снова ругает меня.

«Вечно ты, Анна, вляпываешься туда, куда нормальные люди не суются» — усмешка. Тонкая. Почти слышу. А ты в самый последний момент… остался по ту сторону.Надеюсь, ты ищешь меня, напарник…

Наконец капитан останавливается у одной из дверей. Она из того же серого, почти графитового дерева, что и остальная архитектура, но стекло в ней мутно-белое, с лёгким искрящимся отливом, как инеем затянутое. Щелчок и дверь отступает внутрь беззвучно, будто сама решила пропустить меня.

Он не говорит: «Проходи». Но я всё равно вхожу и будто проваливаюсь в чужую жизнь.

Комната просторная, наполнена мягким светом. Справа — широкая кровать с простым, но красивым изголовьем, покрытая зелёным покрывалом, как свежая трава. Слева — рабочий стол из светлого дерева у стены, аккуратный, с лампой в форме прозрачного шара, дающей тёплый, рассеянный свет. Рядом со столом — высокий книжный шкаф, пока почти пустой. На стене напротив — большое зеркало в тонкой серебристой раме. Но главное здесь окно. Почти на всю стену, с видом на тот же сад, что я видела из окна кабинета авриала.

Всё чисто, сдержанно. И всё моё.

Моё… временно.

Я разворачиваюсь. Капитан Рейн всё ещё стоит на пороге, прямая спина, руки за спиной, подбородок чуть опущен — наблюдает. Не как охранник. Как тот, кто знает, насколько важно сейчас каждое слово.

— Никто не должен знать, откуда ты прибыла, — говорит он. — Ни здесь, в Коллегии, ни за её пределами. Это приказ авриала.

Я не двигаюсь. Не отводя взгляда, медленно киваю. Потому что понимаю: это не просто требование безопасности. Это защита. Или, может, защита, замаскированная под требование.

— Для всех ты — пустая. Прибыла недавно из Кадора. Прошла базовую адаптацию. И получила разрешение на работу с архивом.

Я смотрю на него. Из Кадора?

На секунду мне кажется, что воздух в комнате стал гуще. Как патока — сладкий, но липкий. Я медленно моргаю. Эти слова будто ударили в грудь, точно ладонь, приложенная с неожиданной силой. Новая биография? Уже придумана? Внедрена?

— «Из Кадора» — повторяю про себя и сдержанно усмехаюсь. Словно не я, а героиня какого-то спектакля. Хорошо. Пусть будет так. Если они хотят, чтобы я играла роль — я сыграю

— Удачи, — коротко добавляет капитан и, не дожидаясь ответа, уходит. Дверь закрывается без щелчка. Как будто она не прикрылась, а растворилась, впитала его шаги, его голос, и оставила мне только тишину.

Я остаюсь на месте. Несколько секунд просто стою, вцепившись в книгу, будто она — последнее звено между мной и здравым смыслом. Воздух в комнате чуть дрожит, или это я дрожу? Кожа покрывается мурашками, как от сквозняка, которого нет. Впервые за всё это время я одна.

Делаю шаг вперёд, и пол бесшумно откликается под ногами. Медленно провожу рукой по гладкой поверхности стола, чувствую прохладу материала — будто здесь не касались ничьих рук. Как будто всё здесь ждало только меня.

Книга всё ещё в моей руке. Держу её аккуратно, как что-то священное. Или проклятое — не решила. И только после этого позволяю себе разогнуться. Вдохнуть по-настоящему. Словно до этого дышала в маске — чужой, плотной, со вкусом металла и притворства.

Оборачиваюсь и взгляд падает на зеркало. Подхожу к нему ближе. Медленно. Словно от этого зависит результат. Как будто подойду резко и отражение отступит, скроется, разобьётся. Но оно не исчезает. Оно… я.

Длинные, тёмно-каштановые волосы падают на плечи мягкими волнами, но сбились, спутались. Кожа светлая, с розоватым оттенком, подчёркивает усталость под глазами. Губы — сжаты, будто всё это время я не позволяла себе выдохнуть. Платье, ещё недавно элегантное, кроваво-красное, с открытыми плечами, теперь выдает то, через что я прошла: в нескольких местах ткань порвана, на подоле — следы пыли, а на боку — тёмное пятно, будто от падения.