— Это… он просто… прибежал, — выдавливаю я, и мой голос сейчас жалобнее, чем даже эта сцена заслуживает. — Я не успела его…

Рейн снова чихает — громко, с таким надрывом, что в кабинете звенит воздух.

— Ты держишь флинтера? — гнусавит он сквозь нос, вытирает его рукавом, отступает, будто я вытащила на стол ядовитого скорпиона.

Я моргаю. Флинтера? Смотрю на Альтика: круглая мордочка, уши, лапки, эти хитро блестящие глаза. Я прячу у себя на территории Коллегии… запрещённого зверя? Превосходно. Просто идеально.

Аластор не произносит ни слова, но его взгляд говорит куда больше любого обвинения. Чувствую, как щёки начинают гореть — жарко, позорно, до самой глубины позвоночника. Хочется исчезнуть, испариться, стать прозрачной частью деревянной скамейки.

— Альтик… — выдыхаю почти шёпотом, будто взывать к совести этого пушистого предателя — хоть какая-то надежда.

— Аль… тик? — голос авриала чуть меняется. В нём едва различимое, но опасное: не раздражение, а лёгкое, очень лёгкое удивление.

Ну вот, теперь и он это заметил. Прекрасно.

Я едва не сползаю со скамейки. Горло стягивает — будто кто-то затянул лямку на рюкзаке слишком туго. Натягиваю на лицо улыбку, похожую на лейкопластырь на открытой ране — только хуже, потому что ни рану, ни неловкость не скроешь.

— Ну… да… он просто… пушистый и милый, а вы… — Я сбиваюсь, потому что в этот момент Аластор смотрит на меня так, что воздух между нами становится ледяным и плотным, будто можно резать его ножом. Я глупо бормочу, совсем по-детски:

— Я подумала, это будет забавно.

— Забавно? — повторяет он ровно, так, что у меня внутри, кажется, срабатывает сигнал тревоги на всех уровнях.

Глаза его прищурены — не в гневе, а по-охотничьи внимательно. Спокойствие в голосе — до тошноты уравновешенное, будто вся эта сцена его развлекает по-своему:

— Может быть, ты хочешь пояснить, что именно в этом зверьке напоминает тебе обо мне?

Попалась. Как мышка в ловушке.

Я пытаюсь рассмеяться — получается слишком быстро, слишком натянуто, как оборванная нота. Пальцы на коленях вцепляются друг в друга, будто в спасательный круг.

— Эм… ну… Видите ли… я не то чтобы… я не специально…

Скажи хоть что-нибудь, Анна. Ты же детектив. Ты умеешь выпутываться. Тебе бы сейчас хладнокровие Виктора, саркастичную усмешку Мойры и терпеливое спокойствие Элиота — всё сразу. Но у тебя есть только ты. И пушистый саботажник, нагло устроившийся на столе.

— Он… независимый. Уверенный. Держится с достоинством. Делает, что хочет.

Пауза. Звук собственного голоса мне кажется абсурдным, как будто я описываю не флинтера, а, прости господи, самого Аластора.

— Как вы, — шепчу почти неслышно, и сразу ненавижу себя за эту глупость.

Независимый и уверенный — серьёзно, Анна? Это лучший твой репертуар? Щёки горят так, что кажется — сейчас расплавится воздух вокруг. Я готова провалиться под стол, чтобы не слышать ни себя, ни их, ни особенно, его.

Но… он почти улыбается. Совсем чуть-чуть — уголок губ дрогнул, как будто его пробило на секунду нечто слишком человеческое для авриала. Или он и правда услышал в моём признании что-то большее, чем просто неловкость.

Ты это видела, Анна. Не выдумала.

— Независимый, — повторяет он, словно пробует слово на вкус, и смотрит на Альтика, который в ответ тянется во всю длину, демонстрируя всю свою наглую уверенность. — И уверенный в себе.

Пальцы стискивают ткань платья на коленях, будто это может вернуть мне контроль. Он переводит взгляд на меня — и этот взгляд, глубокий, серебристый, странно спокойный, делает меня не человеком, а шифром. Текстом. Загадкой, которую он читает не глазами, а чем-то другим. В этот момент свет лампы скользит по его скулам — резкий контур, и вдруг кажется, что он не угрожает, а будто бы разглядывает во мне что-то своё.

— Забавно, — говорит он наконец, спокойно, чуть склоняя голову, как будто этот эпизод действительно его позабавил. — Надеюсь, он не окажется таким же… опасным.

В паузе, которая тянется после его фразы, я ловлю себя на том, что впервые за день не знаю, стоит ли улыбаться или затаиться. На губах всё ещё ощущение его почти-улыбки, а в груди — ожидание, будто стою у края незнакомой сцены и не знаю, когда начнутся аплодисменты, а когда раздастся выстрел.

Капитан Рейн чихает так, что дрожит стол, и этот звук, резкий, непрошеный, будто возвращает всех на землю.

Аластор, не отводя от меня взгляда, медленно произносит:

— Ты нарушила правила, и не должна была прятать флинтера от меня.

Я опускаю взгляд. Альтик тут же запрыгивает ко мне на колени, устраивается, словно весь этот разговор — не более чем надоедливый ветер. Его шерсть — теплая, мордочка утыкается в мою ладонь. Машинально глажу его, словно пытаюсь заодно убаюкать собственную тревогу.

— Я… — выдыхаю. Так хочется разрядить обстановку — шуткой, ухмылкой, хотя бы неловким комментарием. Но сейчас не тот момент. По лицу Аластора видно: сейчас — не игра.

— Я не хотела, чтобы вы… разозлились. Он просто пришёл. Сам. А я… не смогла ему отказать.

— Я заметил.

Он смотрит на нас долго. Слишком долго. Как судья. Как тот, кто определяет: это — закон, а это — проступок. Секунды растягиваются. Дыхание у меня сбивается, грудь стягивает ремнями страха. Не знаю, чего боюсь больше — его приказа избавиться от Альтика или того молчания, где он… думает. Где, может быть, примеряет мою слабость на себя.

И вдруг, к моему изумлению, не следует ни приговора, ни строгого жеста Рейну - «убрать немедленно». Аластор задерживает взгляд на Альтике чуть дольше, чем нужно. Лицо по-прежнему строгое, но в этом молчании появляется тонкая трещина — паутинка на стекле, колебание в броне непоколебимого.

— Он не причинил вреда, — говорит наконец, ровно, без смягчения. — И… кажется, уже выбрал, где его место.

Я моргаю. Пару секунд не могу поверить, что слышу это. Горло стягивает кольцом.

— То есть… он может остаться?

Аластор кивает коротко — чётко, как подписывает приказ.

— Пока он не будет мешать работе и не нарушит безопасность Коллегии.

«Пока», — эхом отзывается в голове. И в этом слове больше, чем просто допуск. В нём пространство для дыхания. Разрешение быть — пусть временно, пусть с условием. Я сжимаю ладонями тёплое, пушистое тельце, и по спине пробегает дрожь облегчения, такая сладкая, что почти хочется рассмеяться. Альтик беззастенчиво кладёт голову мне на руку, совершенно убеждённый в своей невинности и таланте дипломата: всё это, кажется, его тщательно продуманная стратегия, воплощённая до последнего жеста.

— Благодарю, — выдыхаю тише, чем собиралась, чувствуя, как голос звучит почти нерешительно.

И всё же, прежде чем успеваю себя одёрнуть, добавляю:

— Он хороший. Хоть и упрямый.

Глаза Аластора на секунду смягчаются. Почти незаметно, почти случайно, как если бы он позволил себе забыть — всего на миг — про свою роль. Но я вижу это.

— Опасное сочетание, Анна. Быть хорошим и упрямым.

И прежде чем я успеваю что-то ответить — оправдаться, согласиться, просто улыбнуться — он поворачивается, уходит, оставляя за собой лишь тонкий след холодного воздуха, вперемешку с ароматом дождя и металла. Капитан Рейн, всё ещё утирая нос платком, спешит за ним, даже не оглядываясь.

Я остаюсь в беседке — с дневником, разбросанными листами и пушистым контрабандистом, уютно устроившимся у меня на коленях. Сердце стучит быстро, тревожно, но в этом биении есть что-то новое: чувство, будто я не только избежала наказания, но и одержала крошечную, личную победу.

— Ну что, Альтик, — шепчу, едва касаясь его тёплого бока. — Кажется, ты только что выиграл своё место в этой странной, опасной и чертовски непредсказуемой Коллегии.

Он медленно, важно моргает, утыкается лбом в мой локоть, и мне почему-то кажется — он всегда был уверен, что всё закончится именно так.