А Девушки… девушки в платьях.

Материя плотная, но струящаяся, силуэты — элегантные, не кричащие. Линии — простые, почти строгие, но с тонкими вставками, повторяющими узоры Искры — по воротам, по манжетам, по подолу. Никаких излишеств — только точность, собранность и достоинство, которое не нужно доказывать.

Осанка у каждого как под линейку, движения выверенные, взгляд цепкий — привычка быть на чеку никуда не делась. Даже среди бокалов, танцев и шёлка они остаются собой. Стражами. Сдержанными и собранными.

Между столами и танцующими мелькают ещё и те, кого нельзя было бы спутать ни с одной земной живностью, — Теневые компаньоны. В их присутствии есть что-то от сновидения наяву. У каждого силестина — свой спутник, свой живой отблеск Искры, свой знак силы и одиночества, выставленный напоказ.

Вон та силестинка в бледно-синем держит ладонь на загривке призрачной собаки, что идёт вровень с её платьем, пульсируя синим светом по длинным лапам. В другом углу, между колонной и столом, парень-страж смеётся, а рядом с ним притаился жёлтый гепард — тонкий, почти прозрачный, с Искрами по бокам. Кто-то танцует с теневым компаньоном — будто с тенью, вырванной из зеркала: у них движения синхронны, но неуловимы для чужого взгляда. Есть медведь с глазами-озёрами, есть кошка, что кажется сотканной из дыма, есть птица, что взлетает, не касаясь воздуха.

Вся эта Искровая фауна не только украшение, но и напоминание: здесь каждый не один. Искра видна в каждом жесте, в каждом взгляде, в лёгком дрожании воздуха вокруг особенно сильных силестин.

И я стою посреди всего этого — чужая, растерянная и явно не на своём месте.

— Всё нормально, Анна? — голос Янгуса весело звучит над ухом. — Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь.

— Почти так и есть, — нервно улыбаюсь. — Столько силестинов вокруг, все такие… сияющие. И я, «пустая из Кадора», чувствую себя белой вороной.

Он сжимает мою руку чуть крепче, не давая провалиться в это ощущение ненужности, и улыбается так, что в улыбке — почти заговор, почти спасательный круг:

— Поверь, этим индюкам только и остаётся завидовать. Никто здесь не выглядит так красиво, как ты, особенно когда не старается казаться кем-то ещё. Ты, Анна, — как Искра в порохе: опасно и невозможно отвести взгляд.

И мне, неожиданно, становится чуть легче дышать. Я замечаю, что плечи сами собой расправляются, а подбородок поднимается чуть выше — будто я могу вписаться в этот антураж и не рассыпаться на пороге.

Янгус подхватывает меня под руку чуть ближе, чтобы не дать замедлиться, и ведёт вперёд, в этот сверкающий, невыносимо искристый зал, где тени компаньонов пересекаются с тенями людей, где Искра вибрирует где-то за гранью чувств, а воздух тёплый от смешанных голосов, и даже страх становится частью общего движения.

— Знаешь, в этом году авриал позволил поставить ксарей официально, — он ухмыляется, склонившись ближе, чтобы не услышали лишние уши, — ну, ты же понимаешь, всё равно стражи протащили бы его тайком, кто бы что ни запрещал. Вот и махнул рукой. Истинный дух праздника — ничего не поделаешь.

Он берёт блик, темно-янтарный напиток внутри переливается, как тёплый мёд с кровью и дымом. Бокал ловит свет лампы — и вдруг кажется, будто в его глубине мерцает пламя.

Янгус протягивает мне этот блик, улыбаясь чуть заговорщически, как будто мы сейчас нарушим какой-то закон — пусть даже этот закон уже отменили. Его пальцы чуть дрожат, но не от страха, а, скорее, от внутренней искры азарта.

— Говорят, с этим напитком бал становится не только ярче, но и честнее. Ну, честность нам сегодня явно не помешает, правда?

Я делаю глоток. Ксарей — густой, обжигающий, терпкий, с дымным привкусом чего-то далёкого, настоящего, как укол воспоминания. Внутри разливается волна — то ли тепла, то ли лёгкой, пьянящей тревоги. В этот момент ладонь Янгуса чуть касается моей, случайно, но слишком осознанно, чтобы не заметить. Именно в этот миг, когда я ещё пытаюсь разобрать, что же меня так ослепило — ксарей или неожиданная близость Янгуса, — что-то меняется в воздухе. Не по звуку — по ритму. Как если бы кто-то в зале резко поменял музыку, но только внутри моего тела.

Мойра.

Она идёт к нам быстрым шагом, как вихрь, как живой огонь на каблуках, совершенно не заботясь о том, что мешает людям, пересекая танцевальную зону по диагонали. Её платье — не просто наряд, это вызов: янтарно-огненное, с переливами от золотого до винного, плотное у талии, с разрезами по бокам и искристой, как лава, вышивкой, которая ползёт по ткани, словно пламя по пергаменту. Волосы убраны, но нарочно небрежно — и эта небрежность чертовски точна. На ней ожерелье, будто вылепленное из тончайших прожилок Искры, каждая ниточка живёт, дышит, светится.

И при этом лицо её перекошено самым искренним ужасом, который я когда-либо видела.

— Анна, — её голос шепчет громче крика, — мне нужна ты. Срочно. Спаси меня, пожалуйста.

— Мойра?.. — начинаю я, и в этот момент она врезается в меня, вцепляется в мою руку, чуть не расплескав ксарей. — Что случилось?

— Он идёт за мной, — шипит она, прячась чуть за моей спиной. — Он меня нашёл. Я была в безопасности, я слилась с колонной, я даже молчала, Анна! Но он всё равно меня выследил. Он как хищник. На чём он работает — на слух, на запах, на движение?!

Я поворачиваюсь, чуть приподнимая бровь, и, конечно, он уже здесь.

Элиот.

Как всегда — вовремя, как по метке, которой никто не ставил. Он идёт размеренно, будто на нём встроенный метроном, с этим невозможным выражением лица: ни тени смущения, ни доли иронии. Человек, который может подойти к тебе посреди бала с видом «я случайно оказался рядом, просто хотел узнать, не нужна ли вам звезда с неба».

— Он не отходит от меня, — сипит Мойра, вцепившись в мою руку сильнее. — Ты понимаешь, Анна? Он как моя тень. Я поворачиваюсь — он уже там. Я исчезаю — он всё равно где-то рядом. Это… слежка в бархатных перчатках. Это забота как форма пытки.

— Просто пытаюсь проследить, чтобы ты не выкинула чего-нибудь… эдакого, — произносит Элиот, остановившись в паре шагов от нас. Спокойно, без осуждения. Даже с тенью улыбки.

— О да! Проследит, проконтролирует, а потом окажется, что я весь вечер, как на привязи, и о личной жизни придётся забыть, — с явным удовольствием поддразнивает Мойра, даже не оборачиваясь к нему.

Я не выдерживаю и смеюсь. Эта парочка каждый раз создаёт вокруг себя атмосферу добродушного, но шумного противостояния, при этом между ними явное взаимопонимание. И даже в таком официальном месте, где все друг друга осторожно оценивают, они остаются собой.

— Ладно, Мойра, — говорю сквозь улыбку. — Чем тебе помочь? Увести Элиота под руку? Или держать твой бокал, пока ты будешь убегать?

— Увести Элиота?! — Янгус делает вид, что в ужасе. — Анна, как же так? Я думал, мы уже договорились: сегодня я твой кавалер! А ты готова махнуть на меня рукой ради него?!

Я гляжу на его преувеличенно драматичное выражение лица и не могу сдержать смешок. Но внутри всё-таки вспыхивает лёгкое смущение — он так легко сводит любую ситуацию к шутке, что я иногда теряюсь, как реагировать.

— Я ничего такого не планировала, — оправдываюсь и отступаю на шаг, будто спасаясь от его игривого напора.

— Оставь ты её в покое, — Мойра подкатывает глаза и поворачивается ко мне с понимающей усмешкой. — Видишь же, как она взвинчена. Ещё одна твоя провокация — и Анне придётся тайно сбежать в какой-нибудь тёмный угол, чтобы отдышаться.

— Сбежит? От меня? Да я… — Янгус делает вид, что возмущён до глубины души, однако на его лице расцветает улыбка. — Ладно, признаю. Наверное, со мной слишком весело.

Я делаю глоток — последний. Ксарей плавится на языке, оставляя после себя что-то вроде шрамов, но не на вкусе, а глубже — в воспоминаниях. Внутри пульсирует огонь, тягучий, почти живой и я медленно, почти незаметно, оглядываю зал. Поверхность мрамора отражает огни, тысячи маленьких Искр кружатся, словно частицы невидимого пламени. Пары кружат по центру, лёгкие платья и строгие костюмы смешиваются в едином потоке, сливаясь в живую и яркую картину, полную красок, тихих голосов и осторожного смеха.