Ощущение праздника, чуть терпкое, как ксарей на языке, всё же успокаивает моё сердцебиение, и я чувствую, что уже не так боюсь этой сцены, этих лиц. Здесь всё ещё чуждо, но я уже не одинока — среди этих незнакомых и сияющих людей у меня есть на кого опереться: Янгус, которого я чувствую краем взгляда; Мойра, сверкающая своей боевой иронией; Элиот, спокойный, как тихая вода после бури.

Я бросаю взгляд в сторону танцующих и вдруг замечаю, что чуть в стороне, за столиком у окна, сгрудились несколько человек. Лиан и Юджин — оба такие нарядные, будто только что сошли с иллюстрации к какому-то геральдическому своду: она — в тёмно-золотом, ослепительно уверенная, он — с этой своей хищной выправкой, в костюме, который на других выглядел бы карикатурой, а на нём — почти угрозой.

Я замечаю, что рядом с ними выстроилась стайка младших учеников. Кто-то из них переминается с ноги на ногу, кто-то упрямо выпрямил спину и пытается изобразить невозмутимость, хотя в глазах искрит тот самый трепет, который бывает только в первую ночь перед боевым дежурством.

Юджин что-то говорит, нарочито грозно поднимая палец, Лиан смотрит с ироничным, почти материнским выражением и вдруг — без предупреждения — касается плеча одной из девочек и чуть толкает её вперёд. Следом, будто по команде, остальные старшие стражи делают то же самое: легко, с почти театральной строгостью, передвигают младших по линии, а потом — в какой-то момент — каждый из молодых получает на лоб быструю отметку пальцем. Кто-то вздрагивает, кто-то сдержанно смеётся, а кто-то едва не подпрыгивает от неожиданности.

Я моргаю, не понимая — это ритуал? Шутка? Наказание?

— Это что, инициация? — шепчу, чуть наклоняясь к Элиоту, который всё ещё держит дистанцию, но не может скрыть улыбку в уголках губ.

— Посвящение. Старшие стражи на балах всегда метят новых. Считается, что если получишь Искровую «кляксу» от Юджина или Лиан — до конца года ни одна тревога не застанет тебя врасплох. Суеверие. Ну и способ позлить новобранцев.

— Да брось, Элиот! — Мойра смеётся, пряча рот в ладонь. — Это старый-добрый способ заставить новеньких не строить из себя героев. Особенно если отметина потом неделю не сходит.

— Я был свидетелем, — вставляет Янгус, — один парень целый месяц ходил с зелёным вихрем на лбу. Говорил, что это модный знак избранности. Его даже начали путать с алхимиком, что для стража почти клеймо.

— Главное, — добавляет Мойра, — что все делают вид, будто это секретный ритуал, а на самом деле просто повод поржать над новенькими и напомнить: здесь свои правила, своё братство. Кто не выдержал метки, тот и Искру не удержит.

Смотрю, как один из самых юных новобранцев, получив свою «кляксу», вцепляется в рукав Лиан с таким лицом, будто только что стал частью чего-то по-настоящему большого.

Очередь доходит до самого младшего — мальчишки с растрёпанными волосами, которые так и норовят встать дыбом от волнения. Дариан. Вижу, как он разминает плечи, будто готовится не к ритуалу, а к экзамену на выживание. Я ловлю на себе его взгляд — быстрый, нервный, с тем особым огоньком, который бывает только у тех, кто родился в семье Янгуса.

Юджин уже почти поднимает руку для «торжественного» Искрового щелбана, но вдруг справа раздаётся:

— Минуточку! — возвещает Янгус, картинно поднимая указательный палец. — Племяннику щелбан могу дать только я. Традиция традицией, а семейная ответственность — святое. К тому же, — наклоняется к Дариану заговорщицки, — если вдруг после моего ритуала он внезапно начнёт говорить стихами, клянусь, я не виноват, это побочный эффект!

Толпа едва не смеётся в голос, Лиан закатывает глаза, а Юджин изображает обиженного церемониймейстера, но уступает дорогу с великодушной серьёзностью. Все ожидают шутки или фокуса, но Янгус в этот момент становится как-то особенно собран: выпрямляется, смотрит на Дариана внимательно, без привычной иронии.

— Дариан, — торжественно произносит он, — вступаешь в строй стражей — готовься держать удар. Щелбан — это не только ритуал, это ещё и напоминание: Искра — штука непредсказуемая, но если не держать голову, ударишься больнее.

С этими словами Янгус касается лба племянника двумя пальцами — Искра мягко вспыхивает между ними, издавая тихий, почти смешливый треск, и щелбан выходит точный, звонкий, с легким отблеском зелёного света. След на лбу — не просто пятно, а какой-то замысловатый вихрь, почти знак алхимической формулы.

Дариан морщится, потом смеётся — явно гордый, что досталась не просто «клякса», а целая эмблема семейной династии.

— Вот теперь я официально опасен, — хвастается он кому-то из своих, — даже если забуду, как держать меч, меня все узнают по зелёной «буре» на лбу!

Янгус отступает, театрально кланяется и бросает через плечо:

— Берегитесь, народ Инсоленса! Новый наследник хаоса на свободе! Кто успеет — прячьтесь, кто не успеет — поздравляйте.

Толпа отвечает смешками, аплодисментами и одобрительными выкриками, но в этом веселье есть что-то большее, чем просто шум бала. Это — как дыхание одного большого организма, в который я неожиданно оказалась включена. Рядом смеются те, кто час назад казался недосягаемыми, а теперь — просто люди в странных костюмах, с Искрой под кожей и чувством юмора. Даже Юджин, этот ходячий барьер, криво усмехается, будто на миг забыл о собственном ореоле устрашающей идеальности.

Чувствую, как Мойра ослабляет хватку — её ладонь всё ещё лежит на моей руке, но пальцы уже не цепляются, а просто касаются. Повернувшись ко мне боком, она смотрит на Янгуса с выражением, которое можно было бы назвать умилением, если бы это не была она.

— Он дурак, — говорит вполголоса, с едва заметной улыбкой. — Но, Искра меня задери, как же он умеет быть дураком в нужный момент.

Я усмехаюсь. Честно, тепло. Потому что да, именно это сейчас и нужно: не стратегия, не аналитика, не карты риска, а кто-то, кто поставит щелбан со смыслом, в нужное время, в нужном месте.

— И ведь специально не шутил, — добавляет Мойра. — Ты заметила? Это было… по-настоящему.

— Угу, — киваю, в горле ещё чувствуется дымный след ксареевского жара.

И вдруг всё срывается — будто кто-то невидимый выдёргивает шнур из музыки, и звук затихает. Один за другим замирают разговоры, кто-то не успевает договорить фразу, кто-то замирает с поднятым бокалом, даже самые отчаянные танцоры на полшага отодвигаются друг от друга. В зале возникает странная, электрическая тишина — тот самый мгновенный вакуум, когда до каждого вдруг доходит, что сейчас случится что-то важное.

Почти одновременно головы поворачиваются к дальнему краю зала, туда, где невысокий постамент, освещённый мягким серебристым светом — не сценой, а скорее островком, куда никто не решился бы забраться просто так. И там стоит он.

Аластор.

Я не сразу понимаю, отчего по спине прокатывается ледяной ток, будто меня отдернули за воротник: слишком резкая смена атмосферы, слишком резкое напоминание, что есть в этом зале не только праздник, но и порядок, и страх, и что-то неумолимое, что держит всю эту хрупкую, искристую конструкцию мира.

Он стоит неподвижно, как чеканная фигура. Его мундир — почти чёрный, глубокий, с бархатистым отблеском, будто сама ночь выткана в ткань. Строгий высокий воротник, закрывающий шею, на плечах — едва заметные нашивки, строгие, геометричные, в тон, но чуть светлее — словно уголь на фоне пепла. Рукава обтянуты так, что каждый изгиб руки будто нарисован поверх формы, но нет ни одной лишней складки, ни малейшей небрежности. На запястьях — тонкие металлические вставки, матовые, с изящным рельефом, как волны Искры, и всё это — не ради украшения, а как невидимая броня. На ногах — высокие сапоги, такие же строгие, ни единого лишнего шва.

Весь его образ, его взгляд затягивает в себя, и я невольно делаю шаг вперёд, словно пытаясь стать ближе. Словно всё во мне тянется к нему — не как к человеку, нет, а как к явлению. Как к вулкану, который решил пока не извергаться. Поправляю выбившуюся прядь волос, чувствуя, как она щекочет мне щёку, и при этом чуть не спотыкаюсь о подол.