— Я хотел разбудить тебя. Но… не смог.

В его глазах — не усталость. Нет. Там нечто другое. Глубже. Опаснее.

— Ты была слишком спокойна во сне. — Его губы едва заметно дрогнули. Не улыбка. Намёк на эмоцию, которую он сам пытается подавить.

Мои пальцы судорожно сжимаются в ткань платья. Всё внутри кричит: осторожно, Анна. Назад. Остановись. Не поддавайся. Но я не двигаюсь. Только стою, как будто приклеенная к полу и смотрю на него. Слишком близко. Слишком прямо.

Он стоит в полуметре от меня, и этого хватает, чтобы я ощущала тепло его тела — не физически, а будто на другом уровне, где Искра касается Искры. Даже если у меня её нет.

— Я не должен был к тебе прикасаться, — говорит он тихо. — Не должен был брать на руки. Оставлять у себя.

Каждое его слово будто прорастает в меня, пульсирует под кожей, и я не знаю, это волнение или… что-то другое.

— Но ты была там. На полу, под дверью. С этой запиской, с которой будто держалась за реальность. Как я мог не взять тебя?

Он делает ещё один шаг. Совсем близко. Я вижу, как его рука опускается — медленно, будто бы он борется с самим собой за право на этот жест, за право вообще приближаться ко мне. Пальцы чуть дрожат, почти незаметно. И вдруг — на кончиках его ладоней, между суставами, в изгибах костяшек — вспыхивает Искра, и я невольно отшатываюсь, чувствуя, как напряжение внутри перескакивает через все допустимые уровни.

— Я не должен был… впускать тебя туда. Ни в комнату, ни… — он сжимает кулаки, Искра врезается в кожу, и по его лицу проходит судорога боли.

Делаю шаг назад, у меня перехватывает горло, слова выходят с трудом, сипло:

— Вы пьяны, авриал Аластор. Я… приду позже, когда… когда вы будете… — я замолкаю, не договорив, потому что голос предаёт.

Он замирает, пристально глядя на меня, взгляд обжигает, а затем резко отступает на шаг назад, словно его что-то ударило. Он борется с чем-то внутри себя — вижу, как напрягаются скулы, как глубоко он дышит, пытаясь взять себя в руки. Затем, будто что-то решив, он отступает ещё дальше, облокачиваясь руками на край стола, опуская голову.

— Прости, — говорит тихо, и его голос вдруг звучит совсем иначе — устало, искренне, без той холодной уверенности, к которой я привыкла. — Прости, Анна, не хотел тебя напугать. Я знаю обо всём. Прочёл твою записку. О разрыве в шахтах. О том, что ты нашла.

Его слова заставляют меня вздрогнуть. Записка. Чёрт, конечно же он видел её, я сама оставила её в своей руке, когда упала у его двери. Теперь он знает.

— Почему ты лежала у меня под дверью?

— Мойра… — еле произношу её имя, ком в горле всё ещё не отпускает, — Мойра что-то сделала. Она… я не понимаю до конца. Она говорила про… отца, про приказ. Я… ничего не помню после того, как она коснулась меня Искрой. Но… кажется она сказала, что теперь кто-то убьёт её, потому что она не смогла убить меня.

Его глаза мгновенно темнеют. Не просто в переносном смысле — свет Искры на миг гаснет в глубине радужки, как будто само имя Мойры вызвало ту волну ярости, которую он сдерживал всё утро. Он выпрямляется. Прежняя усталость исчезает в одно мгновение. Его спина снова прямая, движения резкие, будто каждая мышца вспоминает, что значит быть авриалом.

— Мойра… Всё это время она была рядом. Смотрела мне в глаза. Клялась в верности…

Наблюдаю, как его пальцы стискиваются до боли, костяшки белеют, а Искра дрожит под кожей, вспыхивая на линии шеи, в плечах. Словно бы его сила не просто живёт внутри, а пытается вырваться наружу вместе с этим напряжением, с каждым несказанным словом. Он не поднимает на меня взгляд:

— Я оставлял её рядом с тобой… Считал, что она сможет защитить тебя. Думал, что ей можно доверить самое важное. Всё это время…

Он обрывает себя, на мгновение будто окаменевает, затем резко отворачивается и делает два шага к окну, как будто пытается отгородиться — от меня, от собственного разочарования, от чувства предательства, которое стал неотъемлемым в воздухе. Стоит, спина напряжённая, кулаки всё ещё сжаты.

— Я разберусь с ней, — произносит он наконец тихо, почти выдавливая из себя.

— Разберётесь? Что вы… что вы имеете в виду?

— То, что нужно, Анна. То, что я всегда делаю с теми, кто решился предать меня.

— Она… она ведь не враг! — вырывается у меня, хотя голос всё ещё дрожит. — Мойра хотела защитить меня. Я уверена — она делала всё, что могла, старалась… по-своему.

Он качает головой, усмехается коротко, безрадостно — в этом жесте больше боли, чем иронии.

— Не враг? Тогда как назвать то, что она призналась в том, что должна была убить тебя?

— Но она не сделала этого, — почти шепчу, губы подрагивают, но я не отступаю, держусь за слова как за спасательный круг. — Она могла… но не убила же. Разве это не значит, что она пыталась найти другой выход?

— Не защищай её, Анна. Может быть, она действительно искала выход. Но для кого? Для тебя или для себя? Ты знаешь, чем всё заканчивается для тех, кто оказывается между приказом и выбором.

— Не знаю, — признаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от горького бессилия. — Но я видела её страх, авриал Аластор. Мойра была ужасно напугана. Это не была игра или ложь. Да, она могла… могла сделать что угодно. Но не сделала. Она предупредила меня, пыталась защитить, даже если по-своему. Не хотела причинять мне вред.

— Ты видишь в ней только то, что хочешь видеть, — говорит сурово, и в каждом слове — тяжесть неоспоримой истины. — Ты ищешь оправдания, чтобы верить, что она на твоей стороне.

Он подходит ближе и теперь расстояние между нами почти исчезает. Я вынуждена поднять взгляд, чтобы встретить его глаза и я вижу в них всю его беспощадную честность.

— Ты сказала, что она призналась: должна была убить тебя. Это не просто слова, Анна. Это реальный выбор, который она могла сделать. И я не могу игнорировать тот факт, что она была готова на это. Я выясню, что она задумала, и кто стоит за ней. А потом сделаю то, что нужно.

Внутри что-то обрывается. Колени подгибаются, и я с трудом заставляю себя не сесть прямо на пол, не исчезнуть, не спрятаться в своей собственной уязвимости. Его «то, что нужно» звучит так, что в нём нет места ни надежде, ни компромиссу. Это фраза-лезвие, холодная, беспощадная, и я почти физически ощущаю, как в груди проступает ледяная пустота.

Смотрю на него, потому что не могу не смотреть, потому что если отвернусь сейчас — всё рухнет. Хочется кричать, спорить, умолять, но я вижу: он уже решил. Это не вспышка гнева, не минутная обида. Это та самая ледяная решимость, с которой он держал барьер над Аргрейном три дня, пока за стеной гибли те, кого он не мог спасти. Он выбрал тогда. Выберет и сейчас. Потому что я вижу перед собой не просто командира. Не просто авриала. Я вижу человека, который когда-то научился отрезать то, что болит, чтобы не умереть от заражения. И с тех пор режет быстро, точно, не оглядываясь.

Но ведь не всё, что болит, нужно удалять, правда?

Я не говорю этого вслух. Только глотаю воздух, словно это может удержать остатки тепла, которое ещё живёт между нами — или, может, только во мне.

Он не смотрит на меня. Разворачивается, будто всё уже сказано. И, может быть, так и есть.

Но прежде чем уйти, задерживается в дверях.

— Ты должна отдохнуть, — произносит, но голос его странно глухой, даже чужой. — Я вернусь, когда всё уладится.

В этих словах нет угрозы, нет надежды, только тяжёлое обещание. Я знаю, что значит для него «уладить» — знаю и всё равно не готова это принять. Слова застревают в горле, рвутся наружу, но я не позволяю им вырваться. Всё, что могу — это смотреть, как он выходит, не оборачиваясь.

Дверь за ним захлопывается глухо. В комнате снова становится тихо, настолько, что я слышу собственное дыхание — частое, неглубокое, будто я только что пробежала весь Этерис и не добежала до спасения. Пальцы дрожат, на ладонях ощущается влажная липкость страха, в висках пульсирует мысль: «Вот оно. Теперь нельзя отмотать назад».