Мы соприкасаемся ладонями — ровно на миг. В точке касания Искра вспыхивает. Серебристая, с тонкой нитью фиолетового — оттенок Кайруса, не дающий забыть, кто здесь диктует условия. Вспышка проникает в кожу, проходит сквозь запястье и уходит внутрь — не больно, но глубоко, как гвоздь, забитый в кость.

Это не просто клятва. Это контракт. На уровне Искры. И он не прощает отступлений.

Отнимаю руку. Ладонь чуть покалывает. Чувствую, как внутри меня срабатывает замыкание: новая линия напряжения, едва уловимая, как жила в камне. Она не мешает, но теперь она — часть меня.

Кайрус опускает руку, снова смотрит прямо.

— Ты же помнишь, чем чревато заключение сделок с министром? — произносит он почти ласково, как будто между нами не угроза, а дружеское напоминание.

Я не отвечаю сразу. Потому что знаю, что он имеет в виду.

— Напоминаю, Аластор, — говорит он, чуть склоняя голову набок. Его улыбка ширится, становится холодной. — Мы оба знаем, что происходит с теми, кто осмеливается нарушить контракт с таким, как я.

— Можешь не утруждать себя предупреждениями. Я знаю цену молчания и не позволю тебе воспользоваться этим в своих интересах.

Он слегка усмехается, будто мои слова — не угроза, а всего лишь забавный звук.

— О, я и не сомневаюсь, что ты будешь держать слово, — протягивает он с тонкой, почти незаметной издёвкой. — Но помни: молчание — не только твоя обязанность. Это твоя гарантия. Наша сделка останется взаимовыгодной… пока ты помнишь об этом.

Я разворачиваюсь и выхожу, оставляя за спиной тёмный зал, пропитанный ложью, Искрой и тем, что нельзя назвать иначе, как отравленной сделкой. Воздух снаружи кажется резким, плотным, будто пропитан тем же фиолетовым налётом, что вспыхнул между нашими ладонями. Искра ещё гудит под кожей, как свежее клеймо. Не болит — просто напоминает: теперь я не один. Теперь во мне — чужая метка, чужая воля. Не союз, не сотрудничество. Паутина.

Иду медленно, шаг за шагом, ощущая, как в груди начинает скапливаться тяжесть. Она не от сомнений. Не от страха. Не от вины. Я слишком давно отказался от этих чувств, чтобы позволить им что-то решать. Она — от ясности. От того, что всё, что я только что сделал, было единственно возможным.

Полгода.

Этого достаточно.

Этого должно хватить.

Имя девушки он не назвал. И не нужно. Я не ищу человека. Я беру инструмент.

Плевать, откуда она. Плевать, в каком мире она живёт, кого оставит, что потеряет. Она — часть задачи. Переводчица. Голос Мастера, заключённый в чужом теле. Не друг. Не гостья. Не жертва.

Если она выживет — отлично.

Если сломается — заменю.

Если попытается бежать… остановлю.

Без жалости. Без вопросов. Без «но».

Инсоленс не может позволить себе сентиментальность. Я — тем более. Потому что долг — выше. Всегда был выше. Он — как лезвие на горле, как барьер в Аргрейне, как каждый приказ, отданный с холодом в груди и криком в спине.

Я заплатил. За молчание. За чужую жизнь. За возможность остановить чуму. Сделка заключена.

И я не отступлю.

Потому что нельзя. Потому что уже поздно. Потому что даже если она когда-нибудь посмотрит на меня с ненавистью, я выдержу.

Я не должен знать её имени.

Я должен знать только одно: когда придёт срок, я не позволю себе колебаться.

***

Тонкая пульсация всё ещё отзывается в запястье. Открываю глаза.

Комната тусклая, лишь капля света пробивается сквозь плотные шторы. За стеной — глухой шум: то ли шаги, то ли ветер. Трудно сказать.

Семь месяцев.

Ровно столько прошло с той ночи.

И теперь она здесь.

Каждый раз, когда я допускаю мысль о том, чтобы рассказать Анне правду или, что ещё опаснее, позволить себе хотя бы на миг представить — не отдавать её Кайрусу, моя ладонь начинает гореть, будто пламя поднимается изнутри, прорываясь сквозь кости и кожу.

Опираюсь лбом на стекло, его холод чуть притупляет жар, но не уносит его. Семь месяцев назад, когда я заключал эту сделку, я даже не задумывался о последствиях. Это была просто ещё одна договорённость, ещё один компромисс ради спасения мира. Всё казалось простым. Цель была ясной: перевести дневник Мастера, найти способ остановить Искряную чуму, предотвратить катастрофу. Всё остальное казалось шумом за границей поля зрения. Анна была для меня только инструментом. Ещё одной жертвой, принесённой во имя высшей цели. Мне было плевать.

Тогда.

Но что-то пошло не так.

Я не могу сказать точно, когда это случилось. Может быть, в тот день, когда она впервые осмелилась возразить мне, глядя прямо в глаза — не из дерзости, а из отчаянной правды, которую не мог не услышать даже я. А может, раньше, когда заснула, уронив голову на книгу, упрямо работая до изнеможения. Когда отказалась от возможности сбежать, чтобы остаться здесь. Ради тех, кого не знала. Ради тех, кого я должен был спасти.

Не знаю, когда это началось. Только знаю — наступил день, когда мои чувства к Анне перестали быть равнодушными. И это пугает меня сильнее, чем любые угрозы Кайруса. Сильнее, чем Искряная чума.

И я смотрю на неё — чуть дольше, чем позволительно. Как будто пытаюсь запомнить, в каком положении лежат её локти, как тень от лампы мягко ложится на её волосы, как спокойно она дышит, не подозревая, что я держу её внутри себя.

Завеса Искры.

Она всё ещё пульсирует внутри неё — тонко, почти неощутимо. Она не может уйти далеко, пока Искра тянется ко мне. Пока часть моей воли живёт в её крови, пока её дыхание — мой сигнал, пока связь, которую мы создали, всё ещё горит.

Я сам связал нас. Чтобы защитить, чтобы быть рядом, чтобы чувствовать, когда ей больно. И в то же время — чтобы Кайрус не смог забрать её. Потому что с Завесой она не просто переводчица. Она — носитель Искры авриала. Моей Искры. А значит, если он попытается забрать её, если осмелится прикоснуться к ней, когда в её крови течёт то, что я передал…

Это сильнее договора. Сильнее сделки. Это не Кайрус. Это я.

Моя защита.

Моя вина.

Моя ловушка.

И это то, что остановит его. Кайрус может требовать, угрожать, настаивать — но он не сможет взять её без сопротивления. Завеса не позволит. Если только… Нет. Я не хочу думать об этом.

Медленно разжимаю пальцы, замечая, что всё это время сжимал их так сильно, что ногти оставили на коже красные следы. Отворачиваюсь, и моя тень скользит по комнате, подсвеченная голубым светлом лампы.

Кайрус вернётся за Анной.

И тогда…

Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри меня разрастается холодная, тяжёлая, но неизбежная решимость.

Я не отдам её. Ни ему. Ни шахтам. Ни этому миру.

Эти мысли звучат в голове, как клятва, простая и безжалостная. Но под этой клятвой скрывается страх. Страх, что ради неё я пойду на всё, даже если это разрушит меня до основания.

Анна ничего не замечает. Она склонилась над дневником, работает, перелистывая страницы тонкими пальцами, двигается осторожно, почти бесшумно — так, будто боится потревожить невидимую границу между нашей реальностью и её прошлым. На лице — знакомая сосредоточенность, упрямство, от которого, кажется, становятся твёрже даже тени в углах комнаты. Каждый раз, когда она читает, я вижу: она всё ещё ищет путь домой. Всё ещё надеется, что я позволю ей уйти.

Ловлю себя на мысли, что слишком часто смотрю на изгиб её шеи. На то, как её плечи дрожат, когда она пишет, как губы едва шевелятся, когда она читает вслух особо трудный отрывок.

Слишком часто думаю не о мире, не о долге — о ней.

В этот момент она поднимает голову — встречается со мной взглядом. Тем самым взглядом, в котором нет ни страха, ни жалости, только усталость и решимость.

— Мастер… Он создал щит.

Я не сразу слышу её слова. Мой взгляд уходит в сторону, за пределы комнаты, туда, где меня уже нет. Но когда её голос начинает доходить до сознания, я медленно перевожу глаза обратно.