— Но есть один нюанс, о котором он тактично умолчал. Момент, без которого вся эта история не имела бы ни грации, ни эпичности. Падение. Моё. Героическое. Великолепное. Абсолютно… феерическое.

Я делаю паузу, перевожу дух, и, удерживая улыбку, продолжаю:

— Если бы мне платили каждый раз, когда я падаю… — начинаю я с полуулыбкой, — я бы уже давно жила в особняке с видом на великолепные сады Этериса. Падения — это вообще моя фишка. Кто-то выходит из себя. Кто-то — из тени. А я… вечно вываливаюсь из реальности. Со звоном. С грацией выброшенного зонта.

В зале снова лёгкий смех. А я говорю дальше, будто это весёлая байка — и только внутри знаю, о чём она на самом деле.

— Обычно у меня был человек, который успевал подставить плечо. Или руку. Или… просто взгляд, от которого становилось понятно: ты не разобьёшься, пока он рядом. И знаете, чаще всего этого хватало.

Я на секунду замолкаю, опуская глаза. Словно случайно.

— Но в тот раз он… не успел. Или я слишком быстро падала. Или… просто была очередь не быть пойманной.

Выдерживаю паузу, в которой смешивается всё: чужой смех, тяжесть собственной памяти, лёгкий холод от слишком пристального внимания зала. Кажется, даже воздух в Коллегии меняется, становится прозрачнее, звонче — будто кто-то, кроме меня, почувствовал, что за этим смехом прячется нечто более острое, чем просто курьёз.

— Впрочем, я ведь мастер падений. Только вот раньше они были… мягче. А в этот раз… вышло с эффектом. И с последствиями.

Я наклоняю голову, будто вспоминаю — и действительно вспоминаю. Лёд. Холст. Боль. Страх, который вгрызся под рёбра и сидит там до сих пор, свернувшись клубком.

— Всё было идеально поставлено: я появилась эффектно, в крови, в полуобмороке, с выражением лица, как у человека, который упустил последний дирижабль в другой мир. Меня принесли, как реквизит, к лучшему лекарю Инсоленса — и дальше вы уже знаете. Спектакль начался.

Делаю шаг назад. Голос мой звучит как лёгкий сарказм, но внутри — щемит. Янгус смеётся рядом, кивает: мол, вот это история!

А я… я ловлю взгляд. Тот, один-единственный. И в нём — нет смеха. Только тишина. Тот, кто знает, о каком именно падении я говорю. Тот, кто вынул меня из небытия — не как герой, а как тот, кто слишком хорошо понимает, что значит падать не в портал, а в чью-то ответственность.

— И вот теперь я здесь, — говорю, будто между прочим. — На сцене. В платье, которое сидит так, будто его сшили на мою катастрофу. И если уж я однажды упала с небес, то, по крайней мере, сделала это эффектно. Почти как комета. Только без желания загадывать.

Слова льются легче, чем ожидала. Как будто с каждым — груз спадает.

— Вот такая у нас история знакомства, — заканчиваю я. — Без искр. Хотя… пожалуй, с Искрой. И с лёгким запахом спирта и паники.

Смех. Аплодисменты. Я делаю шаг назад, чувствую, как Янгус берёт меня за локоть — осторожно, как будто знает, что если дотронуться сильнее, я рассыплюсь. Я улыбаюсь. Вживаюсь в роль.

А внутри — невыносимо тихо.

Потому что я сказала правду. Скрытую. Под слоем шутки. Под смехом. И только один человек в зале понял, о чём я говорила.

Спускаясь со сцены, я чувствую, как каблуки снова протестуют, как будто шепчут: в следующий раз надень кеды, глупая. Толпа тут же затягивает меня своими взглядами, аплодисментами, звоном бокалов, и я почти выныриваю, когда рядом, как всегда неожиданно, возникает Мойра. Платье её по-прежнему пылает, как вечерний закат, глаза сверкают, а на лице — не дежурная язвительность, а… настоящее удивление.

— Анна, — произносит она, хватая меня за руку, чуть громче, чем надо, — подожди. Ты… правда хочешь сказать, что авриал Аластор тебя принёс в Коллегию?

Она таращится так, будто я только что объявила, что умею дышать под водой.

— Ты ведь… ты же прибыла из Кадора, — добавляет она уже тише, с тем осторожным напряжением, которое появляется у людей, когда они внезапно осознают: что-то не складывается. Что-то они не знали. Что-то — забыли спросить.

Я выдерживаю паузу. Полсекунды — достаточно, чтобы обдумать, как именно я сейчас совру. Чтобы она не услышала правду.

— Ну, — я пожимаю плечами, приподнимая подбородок, — я ведь прибыла. Это же не значит, что я… вошла через парадную.

Мойра моргает.

— Что?

Я чуть склоняю голову, изображая игривость, которой внутри уже нет.

— Я же не могла просто подойти и постучать, верно? «Здравствуйте, я из Кадора, пустите в самое сердце Коллегии, у меня тут неразгаданная книга и амнезия в придачу.» Вот и… упала. Банально. Неловко. Как всегда. Случайно.

Смех — сухой. Почти не звучит. Только уголки губ чуть дрожат, выдав напряжение. Мойра прищуривается. Хочет задать ещё вопрос — я это вижу, но не даю ей времени.

— Мне нужно… — говорю, уже чуть отступая назад, — воздух. Свежий. Всего на пару минут.

— Анна… — начинает она, но я уже разворачиваюсь, не дожидаясь её «подожди». Потому что ждать — значит встретиться глазами с ним. А этого я сейчас не могу.

Иду быстро. Платье шуршит, голос толпы становится дальше, свет — мягче. Открытые створки — как спасение. Я почти бегу, пятки цокают по камню, дыхание рвётся через сжатую грудь, и в голове — одно только не оборачивайся. Не смотри.

Я не знаю, смотрит ли он. Не хочу знать. Потому что если он сейчас смотрит — я снова упаду. Не физически. Хуже. Внутрь себя. А я ещё не готова к следующему падению.

Выхожу в сад. Воздух холодный. Не резкий — тихий. Ночной. Он сразу берёт за кожу, проходит сквозь ткань, но я вдыхаю его так, будто только сейчас вспоминаю, как это — дышать.

Шорох листьев. Искра в фонарях шевелится, как голубой туман. Я делаю шаг, потом ещё один. Подальше от музыки. Подальше от людей. Подальше от него.

Я ведь просто упала. Смешно. Неловко. Банально.

Правда?

Закидываю голову назад, смотрю в небо — на звёзды, которые не знают ни лжи, ни боли. И шепчу так тихо, что слышу только сама:

— Ты не поймал меня тогда, Виктор. Но он… Он поднял.

***

Сад встречает меня тишиной. Настоящей. Не той, что в зале — сдержанной, гулкой от чужих взглядов и напускного достоинства, — а глубокой, прозрачной, живой. Прохладный воздух обвивает плечи, как плед, забытый на ветру, и я зябко передёргиваюсь, хотя не мёрзну — мне просто… пусто. Пусто до озноба.

Шаг. Ещё шаг. Каменная дорожка скользит под каблуками, между клумб — теневые силуэты деревьев, в фонарях Искра в них пульсирует лениво, будто дышит за меня. Фонтан журчит где-то впереди — тонко, насмешливо, как будто весь этот вечер был лишь декорацией для какой-то чужой пьесы, в которую я влезла с грязными ботинками и перепутала реплики.

Я поднимаю голову. Звёзды. Так много звёзд. В Инсоленсе они — другие. Ярче. Ближе. Как будто можно дотянуться и сорвать пригоршню, как ягоды с куста. Но они — не мои. Чужие. Как всё здесь.

Я не знаю этих созвездий. Не узнаю ни одной фигуры, ни одного мигающего света, ни одной уверенности — только странная, зыбкая геометрия, от которой в груди встаёт горечь, будто дышу не воздухом, а пеплом.

И меня вдруг обдаёт злостью.

— Да что ж такое… — шепчу и стискиваю кулаки. — Почему?.. Почему я до сих пор…?

Я злюсь на себя. За то, что даже здесь, даже сейчас, когда вокруг золото, Искра, шёлк и аплодисменты — я всё равно чувствую себя на обочине. За то, что даже на сцене я не смогла промолчать. Не смогла быть просто участницей, просто танцующей фигурой. Я снова… раскрылась. Как дура. Как… как бездомная, которая прикидывается гостьей на приёме.

Зубы сжимаются. Пальцы — тоже. Мне хочется вырвать это ощущение — руками, Искрой, криком, чем угодно. Это вытянутое чувство, будто я сижу на чемоданах внутри собственного тела. Готовая уехать.

Я не могу привыкнуть. Ни к ним, ни к этому воздуху, ни к этим звёздам, ни к сладковатому запаху Искры, что висит в каждой тени. Вся моя суть — ещё там. Тянется назад. К своему миру. К своим улицам, к утреннему кофе, к дождю, который пахнет бензином, к Виктору… Чёрт.