Он хитро оглядывает зал, и на лице играет та самая хищная улыбка:

— А теперь — пусть никто не строит из себя невидимку! Первая пара, которую мы все уже успели оценить за виртуозность исполнения и, скажем честно, за масштаб разрушений, — Анна Волевская и мастер Янгус Руквелл! Поднимайтесь, не стесняйтесь, и возьмите с собой чувство юмора — оно вам пригодится.

Янгус тут же кланяется мне, при этом так, что становится ясно: вырваться не получится. Я вздыхаю, чувствую, как всё внутри сжимается от нелепости происходящего, как будто меня опять просят сыграть чужую роль. В глазах почти всех присутствующих — восторженное ожидание, смешанное с искренней жаждой развлечения. Ну, конечно. Ещё бы мне не оказаться центром внимания, когда только-только научилась снова дышать.

— Давай, партнёрша, — шепчет Янгус. — Мы ведь уже прошли путь от падения до триумфа, остался только парадный выход.

Я не уверена, что готова к «параду», но ухожу с ним за руку — через море света и смеха, через весь зал, где на меня смотрят как на городскую легенду. На каждом шагу чувствую, как хочется спрятаться за маской, но — слишком поздно, этот бал всё равно уже вписан в мою личную хронологию неловкости и смелости.

Мы поднимаемся на постамент — или сцену, или этот остров смеха и любопытства, где, кажется, весь зал теперь ждет только одного: нашего позора. В свете прожекторов — условных, Искровых, праздничных — я чувствую себя чуть менее реальной, чем даже пять минут назад, когда падала на пол в его объятиях.

Юджин возвышается рядом, довольный, как дирижёр, только что загнавший оркестр в самый блестящий форшлаг вечера.

— По самой славной из наших традиций, — объявляет он, нарочно делая паузу, чтобы каждый в зале навострил уши, — пара, признанная самой яркой, должна рассказать всем первую историю своего знакомства. И чем абсурднее — тем лучше. Да, у нас только такие правила, вы уж простите, Анна!

Ага, конечно. Наверняка Юджин придумал это правило прямо в эту секунду — просто потому что у него настроение соответствующее, а мы с Янгусом слишком неудачно оказались на линии его вдохновения. «Традиция», как же. Скорее импровизация с историей на посошок. Под аплодисменты. Под шум восхищения. Под общее облегчение, что сегодня хоть кто-то облажался веселее остальных.

Я на секунду прикрываю глаза. Первая история нашего знакомства?

Чёрт. Нет…

Я открываю рот, чтобы протестовать, но поздно. Янгус уже делает шаг вперёд, театрально выпрямляется, как будто за его спиной сейчас занавес и гримёрка, и с самой невозмутимой моськой произносит:

— Знакомство? Ах, господа и дамы, — тянет он, делая театральную паузу, — если бы вы только знали, с чего всё началось…

— Только не врать, Янгус, — слышно откуда-то из-за столиков, Мойра смеётся, Лиан даже хлопает в ладоши.

Янгус подмигивает мне и продолжает:

— Утро. Лазарет. Я — в халате. С фиолкой в руке и вечной усталостью в глазах. Всё как обычно: больные стражи храпят, пузырьки бурлят, Нибл грызёт мои запасы сухарей под столом… и тут…

Он делает эффектную паузу, вздымает руки, как будто отсекает пространство.

— Врывается дверь. Ба-бах! И на пороге — он. Авриал Аластор. Без плаща. В мрачном гневе. Искра вокруг него гудит так, что у меня флаконы на полках завибрировали. А в руках — она. Как разбитая фарфоровая статуэтка. Без сознания. Бледная. И с лбом, который, скажу вам как специалист, срочно нуждался в моей помощи.

Он кивает на меня с театральной серьёзностью. Зал слушает — затаив дыхание. Я стою рядом, чувствуя, как лицо начинает пылать.

— Кладёт её на кушетку, как если бы держал не живого человека, а… знамя. Священное. Или Искровой заряд замедленного действия. И говорит — ни «здравствуйте», ни «пожалуйста», а «вылечи её». Прямо так. Глазами прожигает. А Искра у него вокруг рук — как будто сейчас сожжёт весь лазарет вместе со мной, если я не справлюсь.

Он изображает, как отшатнулся и при этом как герой собрался с духом.

— Я, конечно, человек мирный. Но когда у тебя в кабинете стоит сам авриал, а на кушетке — женщина из ниоткуда, в крови и с разбитым лбом… Ну что ж, подумал я, вот она — та работа, ради которой я когда-то пошёл учиться алхимии. И приступил.

Янгус делает вдох, будто снова вдыхает ту атмосферу: запах спирта, дыма от Искры, и стресса, которым пах Аластор в тот вечер.

— …И вот, — продолжает Янгус, уже на пике вдохновения, — лежит она на кушетке. Без сознания. Красивая, как катастрофа. А я — собран, сосредоточен, готов применить свою Искру, чтобы залечить ей лоб, стабилизировать потоки, выровнять давление, успокоить дыхание…

Он делает вдох, сцепляет руки за спиной, поднимает подбородок, как будто собирается торжественно излечить само пространство.

— Подхожу к ней, весь такой благородный, луч света в тёмном царстве, и только-только собираюсь активировать Искру для исцеления… как вдруг она — бац! — просыпается.

Он хлопает ладонью по груди, будто от удара.

— И просыпается не так, как обычные люди: «где я, кто я, принесите воды»… Нет! Она просыпается в боевом режиме. Глаза — дикие. Руки — в стороны. Словно её из плена вытащили.

Зал хохочет. Я прикрываю лицо рукой. Мне стыдно — но и… чуть весело. Потому что в его пересказе это почти звучит как эпос.

— И вот она начинает махать руками, — продолжает он, делая пару резких жестов, едва не задев мой локоть. — И я, значит, думаю: ну всё, сейчас Искрой отлетит мне обратно! А она вдруг — хвать! — хватает осколок.

Он делает паузу, драматично оглядывая зал.

— Осколок, между прочим, по легенде, от стакана, который сама же и разбила, пока руками размахивала! Классика, господа. Метафора: ворвалась в мир, разбила сосуд — и пошла резать местного лекаря.

Зал снова смеётся. Кто-то аплодирует.

— И она этим осколком — тык-тык-тык в мою сторону! — Я реально думал, что врежет. У неё взгляд был, как у человека, которому подсыпали в чай яд, а потом принесли счёт. Я отступаю, руками машу: мол, не надо! Я за мир! Я за жизнь! Она — не верит. И только потом, минут через двадцать, соглашается выслушать мои доводы. А потом, спустя сутки, назовёт меня «безумным алхимиком», и знаете, что? Я с гордостью ношу это звание с тех пор!

Он кланяется, зал аплодирует, Янгус сияет.

А я… стою рядом, чувствуя, как во мне всё перемешивается: стыд, благодарность, лёгкость. Потому что в этом всём — в смешном, нелепом, странном — есть какая-то важная правда.

Это и правда было началом.

И вот тогда Юджин, опершись на спинку ближайшего кресла, с ленивой полуулыбкой произносит:

— Не ожидал такой захватывающей истории, — голос звучит насмешливо, но в нём нет злобы. Только интерес. И азарт охотника, который чует, что впереди — новая цель. — Правда, я уверен, это была версия алхимика.

Он наклоняет голову, его золотистые глаза блестят, как металл под светом Искры.

— А теперь, Анна, давай услышим твою.

Зал замирает. Кто-то даже замедляет дыхание, чтобы не пропустить ни слова. А Янгус — предатель! — делает шаг назад, сложив руки за спиной, как учитель на экзамене.

Ну конечно. Спасительный рассказ закончен. Теперь — твой выход, Анна.

Мои ладони холодеют, но в груди поднимается странное чувство. Не страх. Что-то другое. То самое ощущение, когда стоишь на краю и понимаешь: прыгнешь — и никто уже не скажет, кто ты была до.

Я оглядываю зал. Вижу Лиан — она кивает, почти незаметно. Элиота — спокойного, как всегда. Даже капитан Рейн где-то в тени, с тем самым строгим взглядом, будто оценивает мои шансы.

И в этот момент я вдруг понимаю: если промолчу сейчас — этот момент пройдёт. Я останусь не участником, а тенью.

Я делаю шаг вперёд.

— Ну что ж, — говорю, изображая лёгкость, — вы уже слышали прекрасную легенду от моего благородного кавалера — о том, как меня нашли, как я грозила ему осколком и пыталась превратить лазарет в боевую зону.

В зале лёгкий смех. Я улыбаюсь — губами. Только губами.