Я не дышу.

— Кто это? — спрашиваю хрипло. В горле — сухо. Как будто вместо воздуха — пыль из книг, которые я давно не открывала, чтобы не вспоминать.

— Вейн Элери, — отвечает Мойра. — Очень влиятельная особа. И… они близки. Очень. Даже помолвлены были когда-то. Он был другим тогда, говорят.

Я не слышу остального. Или слышу, но смысл расползается, как слова, написанные чернилами по мокрой бумаге.

Помолвлены были… были ли? Или так и остались, только другим словом, другой клятвой, другой тишиной? Я вспоминаю, как он сегодня говорил про выбор и одиночество, про ответственность — и понимаю, что всё это не про меня. Не для меня. Я здесь не главная роль, даже не статист. Так, случайная зрительница чужого спектакля, который давно уже идёт без меня и для других.

Я не чувствую ни укола ревности, ни злости на Вейн — только странную горечь, как если бы кто-то напомнил: даже если очень хочется — нельзя войти в чужой, уже обжитый дом. Там всё уже пронумеровано: чашки, книги, взгляды. Даже боль — не моя.

Мойра говорит что-то ещё, мягко, почти по-матерински, но я не ловлю ни одного слова. Перед глазами — светло-голубые глаза женщины, спокойная осанка, её рука на его руке, как знак причастности, на которую у меня нет ни права, ни кода доступа.

Я делаю шаг назад — не физически, а внутри себя. Прижимаю холодный бокал к губам, пытаюсь нащупать вкус ксарея, но даже его терпкая горечь не помогает почувствовать себя живой.

Вот оно, Анна. Ответ. Правда, которой не ждала и не искала, но которая, кажется, была здесь всё это время — просто я упрямо не смотрела в эту сторону.

В этот момент музыка становится громче, зал оживает, и только я внутри себя — всё ещё стою на обочине, в пустоте между светом и тенью.

— Анна, — голос Янгуса выводит меня на поверхность, вытаскивает из вязкой воды собственных переживаний. Он появляется, как всегда, неоткуда — и будто знает, когда именно я стою на грани того, чтобы раствориться в этой толпе навсегда.

— Ты что, опять решила перепутать бал с лабораторией? Здесь же надо хотя бы разок… ну, для приличия, — он многозначительно поднимает брови, — закружиться между всеми этими сияющими страданиями. Иначе в протоколе бала будет пустая графа: «Анна Волевская — танец — отсутствует».

Я хмыкаю, но голос всё ещё чуть хриплый — застрявший где-то между «неужели это всё правда» и «да, это только моя жизнь».

— Янгус, — выдыхаю. — А ты уверен, что я сейчас не превращусь в тыкву, как только ступлю на паркет?

— Я очень на это надеюсь, — с самым серьёзным лицом отвечает он. — Потому что, если что, тыквы в Инсоленсе в особом почёте. А если серьёзно… — он подаёт мне руку, чуть ниже, чем надо по этикету, будто специально, чтобы не загонять меня в ещё большую скованность, — пойдём. Не давай этим синим павлинам повода думать, что кто-то здесь умеет страдать сильнее них.

Чувствую, как он осторожно, почти невесомо касается моих пальцев. Его рука — тёплая, настоящая, обычная, не из другого мира. В этот миг мне не хочется быть ни сильной, ни правильной — только бы не расплескать это простое, странное облегчение, что рядом есть тот, кто вытянет меня из любой бездны хотя бы на пару минут.

Не раздумывая, позволяю Янгусу увлечь себя на середину зала, в свет, в шум, в музыку, в то пространство, где чужая боль растворяется хотя бы на одну мелодию.

Мы встраиваемся в общий поток танцующих. Первые шаги даются с трудом. Платье кажется слишком тесным, воздух — слишком тяжёлым. Но Янгус ведёт плавно, уверенно. Я следую за его движениями, не успевая сообразить, сколько людей сейчас смотрят — и, главное, есть ли на мне хоть что-то, кроме этой дрожи в коленях и странного, совсем не праздничного жара в щеках. Пол зала, кажется, расступается, и я на миг ощущаю себя той самой «пустой из Кадора», которую все разглядывают с интересом, подозрением, а кто-то — с завистью. Янгус ведёт уверенно, но мягко, без лишних церемоний: он будто специально нарушает строгую геометрию классического танца, подстраивается под мой шаг, улавливает малейшее напряжение.

Музыка тянется серебряной нитью, плавной, почти гипнотической. Слышу виолончель, слышу глухие удары в глубине, и понимаю — вот оно, то самое волшебство, ради которого люди изобрели балы и танцы: движение становится проще, чем мысль, а тело вдруг вспоминает, как это — просто быть в мире, где не нужно ничего объяснять.

— Ты молодец, — шепчет Янгус на ухо, едва заметно подталкивая меня чуть быстрее, чем положено. — Держишься лучше любого алхимика, попавшего в ловушку собственных ожиданий.

Я криво улыбаюсь, прячу смущение за короткой усмешкой:

— Это несложно, когда тебя держит за руку человек, который никогда не боится смешать кислое с сладким, а трагедию — с комедией.

— Ты льстишь мне, партнёрша, — отзывается он, осторожно вращая меня, чтобы освободить место для очередной пары. — Но если серьёзно… Не исчезай, ладно? Даже если всё кажется невыносимым, не позволяй себе раствориться в чужих тенях.

Я хочу ответить — легко, беззаботно, по-дружески, как всегда, — но вдруг понимаю, что не могу. Слова в горле тяжёлые, как монеты, которые боишься бросить в фонтан чужого счастья.

Янгус уводит меня в очередной виток — легко, с тем своим остроумным, почти балаганным размахом, который почему-то никогда не смотрится наигранно. Он поддразнивает, дёргает за руку, старается изобразить что-то из учебника для начинающих танцоров — и, конечно, я начинаю ему подыгрывать: слишком уж велик соблазн хоть на миг забыть про реальность и сделать глупость нарочно.

Мы делаем ещё один круг — музыка ускоряется, платье соскальзывает по полу, Янгус ловит ритм на лету, пытается шутить, но, кажется, сам теряет ощущение пространства. Чувствую, как мой подол цепляется за его каблук — лёгкое, почти невесомое касание, но хватает и этого, чтобы в следующую секунду мы оба, совершенно синхронно, потеряли равновесие.

Всё происходит слишком быстро: я хватаюсь за его плечо, он — за мою талию, — тщетная попытка удержать и меня, и себя на ногах. И вот уже паркет становится опасно скользким, чужие силуэты размываются, а я отчётливо слышу собственное, сдавленное «ой!», которое, скорее всего, разносится по залу звонче самой музыки.

Мы валимся вместе, нелепо, весело, абсолютно несолидно: Янгус приземляется первым, а я сверху — прямо ему на грудь, вжимаюсь в него, изо всех сил стараясь не засмеяться так, чтобы не спугнуть всю и без того шаткую торжественность бала.

Вокруг на миг замирает музыка — кто-то ахает, кто-то прыскает, кто-то, особенно из младших, явно кусает губы от смеха. Я слышу, как где-то за спиной Мойра прыскает так, что, кажется, сейчас сама упадёт под стол.

— Клянусь Искрой, Анна, — с совершенно серьёзной миной выдыхает Янгус, — кажется, нам только что удалось разрушить самую древнюю балетную традицию Инсоленса: не падать на танцах.

Я выдыхаю — тихо, тяжело, но смех всё равно пробивается наружу, лёгкий, освобождающий, живой. Мы с трудом поднимаемся, на ноги — вдвоём, бок о бок, среди чужого смеха, огней и аплодисментов. Волосы лезут в глаза, а сердце отчаянно колотится — не то от смущения, не то от смеха, который, кажется, так просто не отпустит. Янгус делает вид, будто собирается поклониться залу, а потом неожиданно ловко подхватывает меня под локоть и шепчет:

— Сейчас бы только не привлекать к себе ещё больше внимания, да?

Но, конечно, всё уже случилось. Толпа вокруг гудит, кто-то явно обсуждает наш танцевальный подвиг, а в центре этого странного карнавала торжества на постаменте вдруг оказывается Юджин. Он, как всегда, не просто страж — а олицетворение уверенности и иронии в одном лице. Стоит ровно, как будто на него смотрит весь Инсоленс. В одной руке держит бокал, а второй, драматическим жестом, привлекает к себе внимание.

— Дамы и господа! — его голос проносится по залу, заставляя даже тех, кто стоял спиной, обернуться. — Позвольте взять на себя неофициальную роль ведущего бала! И, как гласит наша давняя и, смею заверить, самая весёлая традиция стражей, — здесь он делает торжественную паузу, а Лиан, стоящая рядом, закатывает глаза, но улыбается, — в ночь больших балов самые яркие пары вечера должны подняться на сцену и получить… не то чтобы приз, но уж точно заслуженное внимание и аплодисменты!