Имя проступает в мыслях резко, как шрам после ожога.

И тут же — отступает.

Потому что я… не могу вспомнить. Не его голос. Не выражение лица. Не ту складку между бровей, когда он молчал вместо упрёков. Даже глаза. Какие у него были глаза? Карие? Нет… серые? Или это мои собственные?

Сердце будто спотыкается.

Я стою в саду, под чужими звёздами, с кулаками, сжатыми так, что ногти впиваются в ладони, и вдруг понимаю — я начинаю забывать. Не его присутствие. Не его силу. Нет. Я начинаю забывать лицо.

Я стискиваю кулак, так что ногти врезаются в ладонь.

— Даже на сцене… — выдыхаю я сквозь зубы. — Даже там не смогла промолчать.Выкрикнула почти всё, как будто кто-то внутри кричал: посмотри на меня, я ещё жива, я ещё чувствую.

Глупо. Жалко. Слабо.

Я рычу. Тихо. Хрипло. Как будто сама себе надоела до отвращения. Наклоняюсь, хватаю с дорожки первый попавшийся камень и с силой швыряю в сторону фонтана.

Камень летит в ночь, рассекая воздух, и с оглушительным блямк попадает в воду. Фонтан взрывается брызгами, как будто сам вздрогнул от моей злости. Капли летят в стороны, мокро шлёпаются по плитке, по листве, по подолу платья.

Я тяжело дышу. Грудь ходит вверх-вниз. Пальцы дрожат. В голове шумит. Сердце колотится.

— Ты вела себя как законченная идиотка, — говорю в пространство. — Как…

— …Как человек, который слишком долго держался, — доносится сзади. Тихо. Ровно. Как выстрел в пустом зале.

Я замираю.

Голос — тот самый. Ни с кем не спутать. Он не повторяется. Не перекрикивает. Он просто… заканчивает мою фразу. Так, будто стоял внутри неё. Всё это время.

Я медленно поворачиваюсь. Руки висят вдоль тела — беспомощные, как чужие. Пальцы дрожат, платье по-прежнему влажное от брызг. Я хочу сказать: не надо. Не приближайся. Не заканчивай мои предложения, если не готов закончить всё остальное.

Но он уже говорит. Тише. Мягче. Почти шёпотом:

— Как тот, кто думает, что, если не падать вслух, — никто не услышит, как внутри всё разбивается.

Я отвожу взгляд. На дорожку, на влажные отпечатки шагов, на камни, которые я не замечала раньше. Один — в форме сердца, абсурдно-кривого, как будто издевается. Я злюсь на него тоже. На этот камень. На воду. На его голос, который знает меня больше, чем должен.

— Бал прошёл… эмоционально, — наконец говорит он.

Я усмехаюсь, не глядя.

— Это мягко сказано.

Поворачиваюсь, медленно. Он смотрит спокойно, как будто мы обсуждаем протокол, а не то, как я распласталась посреди танцпола в платье, которое до сих пор прилипает к коже. У него на лице нет ни иронии, ни жалости. Только внимательность. Опасная, тихая внимательность, от которой хочется отступить — но я не двигаюсь.

— Ты хорошо держалась, — говорит он наконец.

Пауза.

— Особенно на сцене.

— Я импровизировала, — произношу, чуть отрывисто. — Не всем дано быть безупречными, как вы.

Он не реагирует. Либо не понял колкость, либо сделал вид. Скорее второе.

— Ты сказала вещи, которые мало кто осмелится сказать вслух. Даже под шуткой.

Я пожимаю плечами, не глядя на него.

— Иногда шутка — единственный способ не сойти с ума. Особенно если вокруг так много блеска, что слепит.

Он молчит. Не перебивает. Мне даже кажется — слушает по-настоящему.

— Все вас слушали, — говорю после паузы. — Замирали от каждой фразы. Это ведь было не по протоколу? Такой текст… вы готовили заранее?

Он качает головой. Лицо остаётся спокойным.

— Нет, это была… импровизация.

Я улыбаюсь. Неожиданно, почти нечаянно. Улыбаюсь на его «импровизацию», сказанную с тем самым тоном — как будто он не просто повторил мои слова, а аккуратно положил их на место, где они звучат по-другому. Спокойно. Без злобы. Без укола.

И мне вдруг становится легче. Не потому что стало хорошо — просто не так тяжело, как было мгновение назад. Как будто плечи кто-то осторожно разжал. Как будто внутри меня, всё ещё мокрой и дрожащей, прозвучало: «ты имеешь право быть такой».

— Вы следили за мной? — выдыхаю я, отступая от собственных мыслей, поднимая на него взгляд. — Или случайно проходили мимо?

Он не улыбается. Но в его лице — тень улыбки, тонкая, как отблеск воды в глазах.

— Ни то, ни другое, — отвечает. — Я не собирался следить. Просто… ты так яростно боролась с фонтаном, что я… побоялся вмешиваться.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Потом приподнимаю брови.

— Смешная шутка, — говорю, выдыхая сквозь улыбку, которой самой неловко. — Авриал, не боящийся ни лайров, ни бурь, вдруг испугался простой, пустой женщины с камнем.

Молчание. Он не спорит. Даже не дёргается. Только смотрит. Как будто я и правда опасна — но не из-за камня.

Он не двигается.

— Серьёзно? Это была шутка?

Я даже не знаю, что поразило меня больше — сам факт или его тон, в котором нет ни малейшего сожаления о сказанном. Он просто стоит, как будто всё в порядке, и да, он, великий, мрачный, авриал, в чёрной форме, с глазами, от которых кровь стынет — только что пошутил. Со мной.

Наверное, я выпила слишком много ксарея. Или вдохнула слишком много сладковатой Искры из воздуха. Или оба варианта сразу.

— Вот теперь я точно не усну, — бурчу я себе под нос, оглядывая его с осторожностью, будто он — странная разновидность животного, способного говорить о чувствах. Добровольно.

Я отворачиваюсь. Медленно, будто сцена должна закрыться на паузе. И иду. По дорожке. Туда, где тень деревьев темнеет к углу сада, где фонари светят не так ярко, где можно хотя бы немного перестать чувствовать себя… разобранной.

Слышу шаги позади.

Зачем он идёт за мной?

Случайность? Сомнительно. У него всё по плану, всё по алгоритму, даже молчание — тщательно отмеренное, стратегически выверенное. Может, решил, что я в нестабильном состоянии и за мной нужно присматривать? Контроль под видом сочувствия? А Как же Вейн? Бросил её там по среди праздника?

Я не поворачиваюсь. Пусть идёт. Пусть сам решит, зачем. А я — я просто иду. Слишком устала, чтобы снова играть в допрос. Каждый шаг — это будто мелкий выбор: не обернуться, не сдаться, не сказать останься. Хотя это слово — свербит под языком, как крошка льда, об которую обжёгся.

Под ногами — влажная плитка, будто сад тоже принял мой вызов и теперь дышит каплями, выдохами, тенями. Здесь прохладнее. Тише. Густо пахнет хвойным, мокрым и сладким — как будто в этом углу сада Искра держится ближе к земле. Тянет к себе. Или просто я сама тону в этом, медленно, без сопротивления.

— Анна.

Я останавливаюсь.

Не потому что он сказал моё имя — а потому что сказал его так. Не официально. Не отстранённо. Не по «авриальски» А… мягко. Почти несмело. Как будто моё имя — это не пароль, а просьба.

Я медленно поворачиваюсь. Лицо его — всё то же спокойное. Но глаза… в глазах нет порядка. Там шторм. Невидимый, но настоящий. Такой, который прячут за веками молчания. Я знаю. Я вижу.

— Что? — спрашиваю я, и голос звучит тише, чем ожидала. Словно мне не хватает воздуха. Или силы на резкость.

Он делает шаг ближе. Не рывком, не с напором — медленно. Осторожно. Как будто я дикое животное, которое может сорваться. И, чёрт, может ведь.

— Ты не пустая, — говорит он.

Сначала я не понимаю. Не в смысле — не верю, а… буквально не понимаю, о чём он. Пустая. Это… маска. История. Прикрытие. Слово. Статус. Я ношу его, как чужую одежду — холодную, скользкую, не по размеру. Я стала этим словом.

— Конечно, — улыбаюсь я. Быстро, почти автоматически, чтобы скрыть, как это кольнуло. — Вы, наверное, говорите так всем своим пустым. Чтобы не травмировать окончательно.

Он не отвечает. И это — хуже, чем возражение.

Я смеюсь. Легко. Насмешливо. Чуть громче, чем нужно.

— Ну правда. У вас там это в инструкции, да? «Если объект проявляет нестабильность — говорите, что он особенный». Работает безотказно. Наивные женщины, мокрые фонтаны, драматические монологи…