В этот момент возвращается Мойра. В одной руке у неё поднос с кружками, во второй тарелка на которой выстроились в аккуратную пирамиду маленькие… пирожки? Я щурюсь, словно сомневаюсь в собственном зрении: тесто золотистое, чуть потрескавшееся сбоку, кое-где блестит глянцевой корочкой.

— Вот! Пока вы тут обсуждаете философию городской архитектуры, я спасаю наше утро, — она ставит поднос на стол легко, почти с вызовом, будто это не просто еда, а часть ритуала, который здесь понимают без слов. — Ваш шэвар, господа. Свежий. Почти не разбавленный формальностями. И наисвежайшие марельники.

Марельники? Господи… пусть это будет просто пирожок.

— Спасибо, — Элиот берет кружку и кивает Мойре с тем спокойствием, как будто этот утренний ритуал, неотъемлемая часть чего-то большего, чем просто трапеза. Я наблюдаю за ним с неожиданной завистью: вот бы и мне так просто принять чужое, не анализируя, не боясь ошибиться в интонации или вкусе.

Я обхватываю стеклянную кружку обеими ладонями — тепло проникает в кожу, напоминая: я всё ещё здесь, ещё держусь. Аромат шэвара бьёт в нос — кисло-сладкий, дымный, с пряным хищным оттенком. Делаю осторожный глоток и сразу морщусь. Напиток густой, цепкий, будто тёплая краска растеклась по нёбу, цепляется за зубы терпкой пряностью, а потом раскручивается где-то в груди, растягиваясь волной жара. Не неприятно — странно.

— Вкус… как если бы клюква подружилась с перцем, — замечаю, осторожно делая еще один глоток.

— Главное, не пить залпом, — подмигивает Мойра, улыбка у неё хитрая, почти заговорщическая. — А то потом полдня будешь чувствовать себя не человеком, а частью этого напитка.

Я усмехаюсь, осторожно ставлю кружку на стол и наконец тянусь к марельнику. Пирожок ещё тёплый, сыплет крошкой на ладонь, тесто под пальцами упругое, начинка внутри тяжёлая, будто прячет в себе целую историю. Пусть это будет просто пирожок. Без подвоха, без культурного шока, без горечи новых смыслов.

Я решаюсь: надкусываю и в тот же миг вкус разливается по небу густым, терпким, чуть сладким теплом. Начинка отдалённо напоминает крыжовник и чернику и что-то ещё, неуловимое, что, наверное, растёт только здесь, между слоями этого странного мира.

— Анна. — вдруг обращается ко мне Элиот, — А как ты… оказалась здесь, в Коллегии стражей?

В этот момент я едва не давлюсь куском пирожка — так резко возвращает в реальность эта простая, по сути, фраза. Сначала отползаю к спинке стула, машинально прикрывая рот рукой, пытаясь не закашляться прямо в кружку, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Мойра сдерживает улыбку, а Элиот смотрит внимательно, но без нажима — в его взгляде нет ни допроса, ни любопытства ради самого любопытства, только мягкое ожидание, будто он и правда готов услышать любой ответ, даже если я сейчас сбегу к окну.

В голове вспыхивает нелепая, почти паническая мысль: Ну вот, расскажи сейчас про картины, через которые исчезают люди. Объясни это спокойно — себе, им, вообще кому-нибудь. Меня здесь уже «записали» в уроженки Кадора, и я понятия не имею, что это вообще за место. Но звучит важно. Почти как прикрытие.

Делаю вдох. Глубокий. Не для успокоения — для контроля. Откашливаюсь, голос всё же чуть дрожит, но я говорю спокойно:

— Авриал Аластор… он пригласил меня из Кадора. Я должна перевести одну книгу.

Просто. Факт. Ни грамма лжи — если не копать.

— Перевести? Значит, ты работаешь с древними языками? — уточняет Элиот, не отпуская тему, но в его голосе нет ни капли подозрения, только настоящее, уважительное любопытство.

Я киваю, не глядя ему в глаза — сосредотачиваюсь на пирожке. Его вкус внезапно кажется слишком настоящим.

— Да. Я…училась этому с детства. И Авриал Аластор нашел меня и… пригласил попробовать.

Ни имён, ни деталей. Минимум информации — максимум правды. Почти.

— Это впечатляет. Авриал Аластор редко обращается за помощью. Значит, ты действительно особенная.

— Если авриал кого-то выбирает, значит, без причины точно не обошлось, — добавляет Мойра, сметая со стола крошки.

Особенная. Слово отзывается где-то в солнечном сплетении не гордостью, а тревогой, как будто меня тихо выделили из строя и поставили под свет прожектора. Я не поднимаю головы, продолжаю с видом полной поглощённости ковыряться в пирожке, стараясь сделать жест максимально естественным, почти ленивым, как будто обсуждение собственной биографии, такой же пустяк, как выбор начинки. На самом деле всё внутри стягивается тугой нитью: быть «особенной» здесь опаснее, чем быть незаметной.

— А что за книга? — спрашивает Элиот, голос его по-прежнему мягкий, но теперь в нём появляется тонкая, острая нота интереса, которая пробирает до мурашек.

Я чуть напрягаюсь. Подбираю слова. Уже почти произношу:

— Это…

Но не успеваю.

Двери рефектория с глухим стуком распахиваются, и в помещение вваливается Янгус, будто сквозняк внёс его вместе с запахом озона и бардака. Его походка — лениво-дерзкая, как у человека, у которого план есть, но соблюдать его он не собирается. Рыжие волосы в художественном беспорядке, прищур с оттенком заговорщичества, разноцветные глаза, как два вопроса без знаков препинания. Один смеётся, другой, кажется, вот-вот взорвет что-то.

Он облокачивается на стойку так, будто гравитация — это рекомендация. Наклоняется к девушке за раздачей, и говорит что-то тихо, почти интимно, с тем самым тоном, от которого у тебя сначала по коже мурашки, потом мысли в ступор. Девушка краснеет, сжимает губы, но в уголке предательская улыбка. Он умеет давить. И умеет отпускать ровно в нужный момент.

— Ох, — Мойра почти не дышит, но наблюдает внимательно, одновременно за мной и за ним. — Янгус в классической форме. Может довести кого угодно до ручки. Но делает это с такой… обворожительной наглостью, что его даже ругать толком не получается.

Я фыркаю, не отрывая взгляда. Он только что подмигнул за соседним столом и это не выглядит фальшиво. На бумаге — раздражающий тип, а в реальности почему-то хочется разглядывать.

— Он всегда такой?

— Всегда, — Мойра улыбается уголком рта. — И, к несчастью, остановить его невозможно. Но если попадёшь в беду, он будет первым, кто явится тебя вытаскивать. Правда, при этом непременно пробурчит тебе под нос что-нибудь едкое, — чтобы не расслаблялась.

В этот момент к Элиоту подходит мальчишка с медной пряжкой на поясе. Быстро суёт ему в ладонь свёрнутую полоску пергамента и исчезает в гуле зала, будто растворяется в шуме.

Молодой страж разворачивает записку. Я замечаю, как плавное выражение на его лице чуть напрягается, словно под кожу легла тень.

—  Неприятности? — Мойра опускает пирожок, стряхивает крошки с пальцев.

—  Лайры, — отвечает тихо, без драматизма. Складывает бумагу, постукивает ею о край кружки. — Стая у северных ферм Хардора. Следы нападения на скот, несколько раненых погонщиков. Выследили поздно, твари ушли в чащу.

Я замираю. Слово «лайры» висит в воздухе пустым пятном. Мозг лихорадочно ищет ассоциации и не находит. Колеблюсь полсекунды. Риск и здравый смысл сцепились где-то внутри в короткой, нервной схватке.

И всё-таки спрашиваю:

— Лайры… это кто? Какие-то звери?

Секунда тишины.

Мойра медленно оборачивается ко мне, приподнимает брови, будто я спросила, какого цвета небо. В её взгляде искра удивления и лёгкая настороженность.

— Ты что, не знаешь? — тянет она, прищуриваясь. — Или в Кадоре таких не водится?

Чёрт.

В животе нехорошо щёлкает: я чуть не выдала себя. Слишком невинный вопрос. Слишком странный для уроженки какого-то Кадора, где, вероятно, про лайров должны были бы знать на уровне «перед сном пугают детей». Моргаю, давлю на голос лёгкую обиду — ту, что звучит искренне, когда чувствуешь себя неуместно.

— Да у нас… я не в той части Кадора жила, наверное, — бросаю наобум, качая плечами. — Портовый город. Торговля, ремёсла, книги. А про местных монстров только в сказках слышала.