Фраза звучит настолько обыденно, что Мойра, похоже, принимает объяснение без особых подозрений.

— Повезло тебе. Лайры — это животные, у которых есть Искра, поэтому они опасны. Не просто хищники. Искра делает их быстрее, сильнее. Умнее.

Я на секунду замираю. Не от слов, а от их подспудной тяжести. Как будто за каждым словом — статистика, раны, похороненные фермеры.

Элиот, всё это время молчавший, добавляет, почти не меняя интонации:

— Они похожи на волков, только крупнее, точнее и куда опаснее. Обычно держатся в пределах своих территорий, а если выходят — значит, что-то произошло.

Мойра вроде хочет что-то добавить, но страж мягко касается её руки. Она замолкает. Я делаю вид, что сосредотачиваюсь на пирожке. Он мягкий, тёплый, с лёгким ароматом, но сейчас всё внимание уходит в мысли, которые вдруг заползают в голову.

Лайры. Умные хищники. Покидают свои территории.

Почему они выходят?

Может, изменилось что-то в лесу? Засуха? Пожары? Нарушение цикла добычи? Или, что хуже, появился хищник покрупнее, пострашнее, и теперь лайры не охотники, а беглецы. А может, сам лес их больше не держит.

Взгляд цепляется за лица Мойры и Элиота. Они тихо переговариваются, как-то по-своему, с тем спокойствием, которое появляется только у тех, кто видел подобное раньше. То есть, это не впервые.

Они уже сталкивались с этим.

Может, знают, как остановить.

Может, уже знают, что ничего не остановить.

На мгновение я будто снова оказываюсь в ходе расследования — мозг моментально выстраивает цепочки, примеряет чужие действия к известным паттернам, пытается просчитать, что стоит за этими «лайрами». Машинально накручиваю прядь волос на палец. Мелкое движение, которое всегда выдавало, что я думаю слишком глубоко. Слишком быстро. Слишком… по-старому. Палец замирает в петле из волос, и я словно ловлю себя за руку.

Стоп.

Грубо обрываю себя.

Стоп. Анна, очнись. Ты не в офисе. Это не твоё дело. Какие ещё лайры?

Я не страж. Не местная. Не та, кому нужно разбираться со здешними монстрами и причинами их ночных вылазок. Этот мир не мой. Его угрозы не мои. Я здесь по ошибке, и моя цель ясна: вернуться. Всё остальное — фоновый шум, не более.

Элиот словно улавливая моё отчуждение, поворачивается ко мне и говорит с лёгкой улыбкой:

—  Вечером мы собираемся в садовой беседке. Приходи, если хочешь. Посмотришь как мы играем в «Войну теней». Зрелище мирное, но захватывающее. Думаю, тебе будет интересно посмотреть.

Я приподнимаю бровь, не скрывая лёгкой иронии. Вот уж предложение, которого не было ни в одном списке дел на ближайшее… лет десять, если быть честной. Садовая беседка, игры в «Войну теней», мирные зрелища — звучит как что-то одновременно наивное и опасное, как школьный капустник, где на самом деле каждый держит за спиной нож.

— Война теней? — переспрашиваю я, и голос чуть срывается — то ли от усталости, то ли от внезапного интереса, который сам себя не признаёт. — Это как… дуэль? Или что-то вроде местных шахмат?

Мойра, не выдержав, фыркает, по-хорошему дразняще, будто её развлекает сам факт, что я ещё не знаю даже базовых развлечений силестин.

— Это сражения между теневыми компаньонами. Тень — это отражение каждого силестина, его характер, суть, только в животном облике. Она не просто копирует, а показывает, что у тебя внутри. Живое зеркало, с которым невозможно соврать.

— Это действительно нечто особенное, — подхватывает Элиот. — Яркость, движение, свет. В Кадоре такого не увидеть.

Я замираю на мгновение. Это слово, «Кадор» по-прежнему чужеродное. Как будто кто-то повесил на меня бирку с чужим именем. Я только коротко киваю, ловлю свой взгляд в окне, отражение нечёткое, но от этого не менее реальное. Внутри вдруг встает неуверенность: а если бы у меня была тень, каким бы зверем она стала? Я сама — какая?

Поймав себя на этой мысли, я почти улыбаюсь, скорее внутренне: не верю в магию, никогда не верила, но то, что видела, отрицать невозможно. Всё здесь — слишком настоящее, чтобы отмахнуться. Даже если это не мой мир, даже если я просто временная тень внутри чужой игры.

—Хорошо, — говорю, голос мой чуть теплее, чем минуту назад. — Я приду.

Мойра поднимает брови, в её улыбке — одобрение и предвкушение:

Ощущаю, как обещание само проваливается сквозь меня. Пойду — посмотрю, как они сражаются своими тенями, может быть, найду в этом что-то, что можно разобрать, записать, пристроить в стройную конструкцию понимания: как здесь устроено всё, что держит людей вместе, что делает их собой.

Вокруг шумит, переливается утро, как будто ничего не случилось. Впрочем, для них и правда ничего не случилось — я просто новый узелок на полотне их рутины, всего лишь неизвестная фигура, про которую расскажут шепотом за столом, а завтра забудут. Меня это внезапно почти радует: лучше раствориться в толпе, чем стоять под светом, который обжигает.

***

После завтрака возвращаюсь в свою комнату. Закрываю за собой дверь и на секунду просто стою посреди комнаты — в этом временном убежище из шёлка, старого дерева и яркого света.

Подхожу к столу, присаживаюсь на стул. Медленно открываю первую страницу дневника. Вглядываюсь в строки — тёмные, изящные, будто выведены чернильным шёпотом. Почерк почти каллиграфический, небрежности в нём нет. Каждое слово, как шаг на чётко вымощенной дорожке.

Это не просто размышления или скучные записи в духе «день первый, магия работает, конец». Нет. Этот дневник — живой. В нём — рассудок, страсть, и какой-то почти пугающий масштаб. Автор называл себя «Великим Мастером». Скромность, конечно, не его сильная сторона. Но, чёрт возьми, в каждой фразе чувствуется вес. Не напускной, не театральный — настоящий. Как если бы человек не пытался казаться значимым. Он был.

Изобретатель. Первый, кто начал работать с Искрой не как с чудом, а как с инструментом. Учёный. Инженер. Силестин. Его речь перескакивает от философских раздумий к точным выкладкам — будто бы он одновременно писал вдохновляющую речь и чертёж.

Останавливаюсь на странице описывающую его первое великое открытие:

«Я взял простой механизм, чьё сердце состояло из андамарина — камня, напитанного Искрой, и впервые вдохнул в него жизнь. Это было чудо, которое я едва мог объяснить даже самому себе. Искра стала двигателем, а андамарин — сосудом. Мир изменился в тот же миг. Мы получили источник энергии, способный питать не только механизмы, но и саму надежду на будущее.»

Вот оно. Первый шаг. Момент, когда энергия Искры и техника сошлись. И всё покатилось — самодвижущиеся повозки, дирижабли, устройства, что очищают воду и греют дома.

Андамарины. Камни, наполненные Искрой, добываются в шахтах Артаала. Его изобретения постоянно возвращаются к ним — будто весь этот прогресс держится на свете, запертой в кристалле. Почти поэтично. Почти опасно.

Пытаюсь представить Мастера: высокий, жилистый, волосы всё время выбиваются из ленточного хвоста, глаза — серебро с прожилками. Пальцы в мозолях, с чернилами под ногтями и крошечными ожогами — следы того, что он не только думал, но и делал. Голос хриплый от бессонных ночей, от переговоров с самим собой и искрящегося воздуха, которым он, вероятно, дышал чаще, чем свежим.

Перевод продвигается медленно. Ни одного слова о перемещениях на Землю. Только повозки‑самоходы, отопительные трубы, «водяной подъёмник для посёлка Хардор. Но всё записано на итальянском — языке моего мира. Значит, он бывал там. Или хотя бы смотрел туда, как я сейчас на его дневник. Писал так, чтобы здесь никто не расшифровал — словно оставлял послание тем, кто придёт из‑за грани.

— Чёрт возьми, Анна, — одёргиваю себя, — ты сидишь в чужом мире, в Коллегии под охраной стражей, переводишь манускрипт, которому пять сотен лет. Знал бы отец… Он бы улыбнулся.

Но я здесь не для романтики. Мне нужно понять, как вернуться. Дом, работа, Виктор — всё на другой стороне. Никаких привязок здесь. Никаких нитей.