На центральном мониторе всплыло имя Элизабет.

Я нажал приём.

— Доброй ночи, мисс Элизабет.

Она поморщилась и прищурилась. По расслабленному виду и характерному блеску в глазах было понятно, что в Нью-Йорке два часа ночи и что она уже на хорошем стакане.

— Всё-таки вы, русские, неисправимы. Какая я тебе «мисс»? Просто Элизабет.

— Ты звонишь мне с Манхэттена в два часа ночи, чтобы сообщить, как к тебе обращаться?

— Если бы.

Она сделала глоток.

— Твой этот… тюфяк. Джон. Он мне только что звонил. Пьяный в хлам. И восторженно докладывал, что заработал сегодня на мороженое.

Я переглянулся с Андреем.

— На мороженое, говоришь. И сколько же этот волк с Уолл-стрит поднял?

— С двадцать пятого февраля по восемнадцатое марта, на самом пике паники, он вывел капитал с двадцати четырех до тридцати одного доллара . Почти тридцать процентов на падающем рынке.

Я откинулся в кресле и позволил себе ухмыльнуться.

Отчёты его я, разумеется, смотрел сам, и раньше неё. Вчера вечером я отправил ему короткое: «Красавчик, так держать». Он немедленно отписался с лёгкой досадой — жалко, мол, что зашёл всего на пятьдесят миллионов, — и спросил, можно ли долить.

Я пыл притормозил. Написал, что рынок перегрет, что лезть на самом дне с горячей головой нельзя и что надо тупо ждать отката.

И Джон-младший блестяще доказал, что мозги у него есть. Именно в кавычках.

Отката он ждать не стал. Залил в позицию ещё пятьдесят и размыл свою чистую прибыль ровно до пятнадцати процентов.

Бумага, по моим расчётам, должна была болтаться в этом диапазоне примерно до середины апреля. Значит, моя задача на ближайший месяц была простая: аккуратно подвести его к тому, чтобы он влил ещё полтинник. А когда она рванёт вверх процентов на двадцать, его итоговая маржа красиво вернётся к тем самым тридцати.

И вот тогда мы начнём его хвалить. Регулярно, по чуть-чуть, не перебарщивая.

Пусть посидит со своими тридцатью процентами до мая.

— Пацан умница, — сказал я вслух. — Правда молодец. Не зазвездился, риски распределил, в таком аду это уже уровень зрелого трейдера.

— Согласна, — кивнула Элизабет. — В Нью-Йорке от его хладнокровия многие охренели.

Она помолчала.

— Но ты же понимаешь, что парень теперь смотрит на тебя как на бога и ждёт следующей команды?

— Пусть ждёт. Главное он уже сделал: выжил и заработал. Теперь пусть сидит на заборе, пока рынок сам не нарисует нам вход.

Элизабет болтнула остатками коньяка в бокале и посмотрела на меня через океан — затуманенным, но по-прежнему цепким взглядом.

— Знаешь… я, конечно, пьяная. Но я далеко не дура.

— Я заметил.

— Я тут недавно попала к одному психологу. Он поляк.

— Хорошее начало.

— И он не просто психолог. Он помешан на русской истории. Читает, ездит, коллекционирует что-то.

Я налил себе ещё кофе.

Поляк, всю жизнь изучающий русскую историю, — это, знаете, примерно как вегетарианец, посвятивший себя шашлыку. Человек, у которого с предметом очень давние и очень непростые отношения.

— И что говорит поляк?

— Он говорит, что вас невозможно понять. — Элизабет поставила бокал. — Что вы триста лет живёте так, будто завтра всё отменят. Что у вас никогда ничего не планируют дальше весны, потому что весной всегда что-нибудь случается.

— Пока похоже на правду.

— И что поэтому русский совершенно бесполезен в спокойное время.

— А в неспокойное?

— А в неспокойное, сказал он, русских лучше не иметь против себя.

Андрей на другом конце стола хмыкнул.

— Он, кстати, привёл пример, — сказала Элизабет. — Что вы строите отвратительные дороги и великолепные ракеты. И объяснил почему.

— Ну-ка.

— Дорога — это когда надо делать одно и то же каждый день сто лет подряд. А ракета — это когда всё горит и осталось четыре месяца.

Я засмеялся.

По-настоящему, в голос, второй раз за день, и Андрей засмеялся следом.

Потому что это, если отбросить обиды, довольно точно.

— И вот я сижу и думаю, — сказала Элизабет. — У меня в Нью-Йорке сорок человек с прекрасным образованием. Отличные аналитики. Я им плачу столько, что стыдно называть цифру.

Она наклонилась ближе к камере.

— В феврале ни один из них ничего не заметил. Ни один.

— Так бывает.

— А ты в феврале лежал с температурой сорок в гостиничном номере и покупал путы и заработал на масках

Я отпил кофе.

Вот здесь, если бы я был помоложе, я бы что-нибудь ответил.

Молодой человек в такой момент обязательно скажет что-то умное. Пошутит, объяснит, приведёт аргумент. Ему же приятно, что его хвалят.

Я не сказал ничего.

Пауза висела секунд шесть.

— Так что твой поляк не прав, — сказал я наконец.

— В чём именно?

— В том, что это национальное.

Элизабет подняла брови.

— Ты хочешь сказать, что это не про русских?

— Я хочу сказать, что это не про народы вообще. Это история.

Я поставил чашку.

— Человек, у которого всё было хорошо тридцать лет подряд, в кризис теряется. Это нормально, у него просто нет опыта. Он честно не знает, что делать, когда всё рушится, потому что при нём ничего никогда не рушилось.

— А у тебя рушилось.

— У меня рушилось четыре раза. Девяносто первый, девяносто третий, девяносто восьмой, две тысячи восьмой.

Я развёл руками.

— Твои сорок аналитиков не хуже меня. Они просто выросли в стране, где последние сорок лет всё более-менее работало. Им не повезло.

Элизабет молчала.

— В этом смысле, — сказал я, — я не умнее. Я просто с опытом.

Она посмотрела на меня очень внимательно, и мне на секунду показалось, что она гораздо трезвее, чем изображает.

— Красиво, — сказала Элизабет. — И бессодержательно.

— Ты повторяешься.

— Я знаю. Мне нравится эта фраза.

Она допила остатки виски и поставила бокал куда-то за кадр, глухо звякнув стеклом о стол.

— Ладно, ближе к теме, — Элизабет подалась ближе к экрану и нахмурилась, возвращаясь в деловое русло. — Ты обещал десять процентов. Так?

Я молча кивнул: — Так.

— Ну так что?

— Я правда тебя иногда не понимаю, Элизабет, — я качнул головой, поудобнее усаживаясь в кресле и поглядывая на замершего рядом Андрей— Давай я тебе ещё один секрет про русских расскажу. Русский человек отдаст последнюю рубашку несчастному и бедному — просто так, из жалости. Но он с превеликим удовольствием даст в морду тому, кто хоть немного богаче его. И начало двадцатого века — прямое тому доказательство.

— О чём это говорит? — я сделал паузу, глядя на неё прямо через объектив камеры. — Да о том, что Джон-младший — обычный поц. Он глубоко несчастен и занимается ровно тем, чем заниматься вообще не должен.

Я опирался локтями на стол и чуть подался вперёд:

— А ты влила триста миллионов в фонд. Причём, заметь, далеко не в самый удачный фонд. А это значит только одно: ты очень, чертовски богата. И у меня возникает вполне логичный вопрос: ты кто вообще такая и зачем ты здесь, Элизабет?

— Ну, хорошо хоть не в морду дашь, — с кривой ухмылкой протянула Элизабет, качнув головой. — Хотя иногда я люблю, когда меня поколачивают, знаешь...

— Лиз, ответь на вопрос, — повторил я, не дав ей уйти в пьяный флирт.

— Хорошо! — она вздохнула и тяжело потёрла переносицу. — Да, я богата. И я до смерти хочу доказать отцу и брату, что я что-то соображаю. Но на самом деле я ни хрена не соображаю! Зато я знаю одно главное правило: если ты чего-то не знаешь — найди того, кто знает.

Я молча отпил кофе, глядя на её слегка растрёпанный вид через океан.

— И ты решила, что этот «кто-то» — я?

— А кто ещё? — Элизабет посмотрела на меня уже без былой иронии, с неожиданной, почти трезвой злостью. — Ты удрал в свою Москву, вытащив с рынка четверть миллиарда чистогана, пока весь мир катится в ад. Ты видишь эти графики насквозь. Я даю тебе триста миллионов ликвидности, а ты делаешь так, чтобы мой отец и брат наконец перестали смотреть на меня как на бесполезную девку с чековой книжкой.