Но мы не ходили к психологам. Я предпочитал тащить этот груз молча, думая, что делаю благо. И вот теперь эта плотина рухнула, а вся накопившаяся за двадцать лет руда приготовилась выплеснуться наружу.

— Я устала, — холодно и отстранённо повторила она, выпрямляясь на диване и глядя на меня так, будто перед ней сидел абсолютно чужой человек.

— Ты, дорогая, устала? — голос мой прозвучал глухо в гостиной. — Устала ездить по всему миру, меняя элитные иномарки каждые полгода? Устала не работать ни дня за двадцать два года, вставать в двенадцать дня, ходить к своему личному коучу и трогательно держаться с ним за ручки? Я даже знать не хочу, чем вы там ещё занимаетесь, пока я выжигаю землю под ногами!

Катя распахнула глаза и с диким, ужасом уставилась на меня. Её лицо мгновенно потеряло последние краски, став бледнее белой стены.

— Что? — я ухмыльнулся, но моя улыбка сейчас больше напоминала хищный оскал. — Думаешь, я не знаю про твоего Влада? Про то, как ты летишь к нему каждый день, словно на главное свидание всей своей жизни?

— Влад... он... он женат, и у нас... — слова выходили из горла Кати с огромным трудом, она задыхалась от моего напора, беспомощно ловя воздух ртом.

— Да мне плевать! — рявкнул я эхо раскатисто разнеслось по всему первому этажу. — Ты каждый день таскаешься к нему! И если вы там до сих пор не трахаетесь, это ещё не значит, что твой муж, который обеспечил тебе всю эту безбедную сказку, не входит в дверь задевая рогами!

— Да как ты смеешь... — прошептала она, задыхаясь от нахлынувшей обиды.

— Смею! — жестко усмехнулся я,. — И слушай меня очень внимательно. Я понимаю, ты сейчас считаешь, что я окончательно съехал с катушек от своей паранойи. Но я сделаю всё, чтобы там, в том доме, собрались абсолютно все. Можешь даже своих родителей позвать, мне без разницы. Но предупреждаю сразу и только один раз: Настя и Аня будут со мной. И когда двери этого дома закроются перед лицом грядущего ада, у тебя останется ровно один выбор — сидеть здесь, со своей семьёй, или бежать к своему Владику. Кстати, прекращай мне врать: он развёлся ещё полгода назад.

Я резко развернулся и пошел к выходу из комнаты.

Кстати это дом продан так что остается здесь не получится- я хлопнул дверью

В холле стояла гулкая, мёртвая тишина. Серёга молча ждал у дверей кабинета, подперев плечом косяк и опустив взгляд в паркет. Я прошёл мимо него, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Вся моя многоходовая комбинация, все тщательно просчитанные схемы и идеальные сценарии прямо сейчас летели к чертовой матери.

Я сел за стол и посмотрел на Серёгу.

— Ну что. Время пришло. Ты со мной?

Он кивнул. Не сказал ни слова, просто кивнул, как кивал двадцать пять лет.

— Тогда закрывай последние сделки по фирмам. Всё, что не закрыто, — под нож, по любой цене, спорить не о чем. Наличность перекидывай на счета, я скину какие.

Он записывал. Он всегда записывал от руки, в блокнот, и потом этот блокнот жёг.

— И вот ещё. Бизнес в России мы больше открывать не будем. Ни одного. Ни на кого.

Серёга поднял голову.

— Совсем?

— Совсем. Наступают тяжёлые времена. Корона — это только начало.

Про Влада я знал давно.

И прекрасно понимал, что скорее всего там нет ни криминала, ни постели. Коучинг, тренинги, часовые разговоры ни о чём.

Дело было не в этом. Нельзя сидеть на двух стульях. Нельзя при первой душевной проблемы бежать к чужому мужику — пусть трижды дипломированному наставнику — и плакаться ему на свою тяжёлую обесцененную жизнь только потому, что потеряла себя в золотой клетке.

И виноват в этом был я.

Вернее, времена и моё желание оградить её от всякой грязи. Я двадцать два года выжигал вокруг неё землю, чтобы она не знала, чем я плачу за наш дом. Отгородил так хорошо, что ей стало не от чего защищаться. А человеку, которому не от чего защищаться, рано или поздно становится нечем себя уважать.

—

Страшные времена рождают сильных людей.

Сильные люди рождают спокойные времена.

Спокойные времена рождают слабых людей.

А слабые люди рождают новые страшные времена.

Это не красивая формула. Это закон, и он прокрутил меня через свои жернова от начала до конца. Я родился в конце первой части и всю жизнь работал на третью.

Я чуть не потерял на этом Алису.

Спасибо Андрею. У него оказалось то, чего не хватило мне: он не стал ограждать мою дочь от жизни. Просто не дал ей увязнуть в сытости и протухнуть.

В четырнадцатом он поднял сумасшедшие деньги — вовремя посчитал, что нефть уйдёт на дно из-за Крыма, и грамотно зашортил рынок. И не побежал за спорткаром. Не сменил район, не сменил круг, никому ничего не доказывал.

Они с Алисой так и живут в обычной с виду квартире в Нью-Йорке. Правда, эта обычная квартира стоит как весь мой дом на Истре — тот самый, который я строил с таким трудом и считал нерушимым семейным ковчегом.

Только какой толк от ковчега, если те, кого ты в нём прячешь от шторма, за годы безделья забыли, каково это — стоять на ветру? И начинают ломать стены изнутри.

В четырнадцатом он поднял сумасшедшие деньги — вовремя посчитал, что нефть уйдёт на дно из-за Крыма, и грамотно зашортил рынок. И не побежал за спорткаром. Не сменил район, не сменил круг, никому ничего не доказывал.

Они с Алисой так и живут в обычной с виду квартире в Нью-Йорке. Правда, эта обычная квартира стоит как весь мой дом на Истре — тот самый, который я строил с таким трудом и считал нерушимым семейным ковчегом.

Только какой толк от ковчега, если те, кого ты в нём прячешь от шторма, за годы безделья забыли, каково это — стоять на ветру? И начинают ломать стены изнутри.

Летать на самолетах с моим ростом это еще то квест, даже в люксовых условиях

Раньше каждый трансатлантический перелёт вызывал у меня лёгкую ностальгию — я невольно вспоминал наше знакомство с Катей, её смех, то, как зарождался наш уютный мир. Теперь эта память раздражала до зуда в костях. Всё, в чём раньше отпечатывалась её тень, выводило из себя.

Я сидел в тёмно-синем кожаном кресле Boeing 777 «Аэрофлота», взявшего курс на Нью-Йорк. Стюардесса с безупречной улыбкой подала приветственный бокал Veuve Clicquot в хрустале и кожаный дорожный набор от Salvatore Ferragamo. Вокруг царствовал привычный сытый комфорт: белоснежные скатерти, фарфоровая посуда, изысканное меню и наушники с шумоподавлением.

Единственной удачей было то, что соседей не оказалось. При компоновке два-два-два соседнее кресло пустовало, и мне не нужно было ни через кого перешагивать, чтобы выйти в проход.

Я разложил кресло на сто восемьдесят градусов в кровать, пригубил холодное шампанское и уставился в иллюминатор на тёмную бездну за бортом. Вся эта вылизанная роскошь за тридцать тысяч футов над землёй раздражала.

Старый дом я продал ещё в декабре.

Не потому, что нужны были деньги. Потому что человеку, у которого есть куда отступить, всегда кажется, что можно ещё подождать. Я убрал у своей семьи запасной вариант, пока никто не смотрел. Когда в марте встанет вопрос, ехать или не ехать, ехать будет некуда, кроме как в дом на Истре.

У меня не было выбора и я это и сделал.

В Нью-Йорк я летел по двум причинам

Первая: младшие. Настя с Аней застряли в Штатах ещё с рождественских каникул, гостили у сестры, и им там было хорошо ровно настолько, насколько бывает хорошо семнадцатилетним в чужом большом городе без родителей.

Вторая была сложнее. Мне нужно было заставить Андрея за один день закрыть фонд, вынуть деньги, поднять беременную жену, ребёнка и двух моих девчонок — и лететь в Москву. В тот самый дом на Истре, над которым они ещё осенью тихо посмеивались.

Самолёт шёл полупустой. В бизнес-классе сидело человек шесть, и один из них был в маске. На него косились, как на чудака.